Цели, основные понятия и композиция исследования

В диссертации мы планируем, с учетом всех наличествующих на сегодняшний день филологических, исторических и источниковедческих оценок аутентичности, показать, что источник генезиса логики и теории зла находится в идеях ранних пифагорейцев.

Под логикой и теорией зла мы подразумеваем их исторические первопоявления в виде теоретически обоснованных концептов древнегреческой философии. Это означает, что в данной диссертации мы не будем углубляться в обширный и сложный дискурс современных исследований, для которых данные концепты являются предметом изучения как таковым. Первое законченное изложение логики обнаруживается в трудах

Аристотеля, а концепт зла как часть сложной метафизической схемы впервые появляется у Платона. В произведениях Аристотеля логика выступает как онтологика (формы мышления гарантируют его связь с реальностью). В произведениях Платона зло — объективная космологическая данность, связанная с беспорядком (в его понимании), множественностью и

85

исчезновением.

По нашему мнению, наиболее адекватное описание цели нашего исследования — поиск источника генезиса.

Таким образом, генезис теории зла и генезис логики — это генезис их появления в философских системах Платона и Аристотеля. Наше утверждение, что источник этого генезиса находится в раннем пифагореизме, означает, что (1) элементы концептов логики и теории зла как результатов философской рефлексии можно идентифицировать в раннем пифагореизме до конца V в. (без эксплицитного обозначения их как «логики» или «зла») и что (2) такие элементы невозможно найти вне мыслительного горизонта ранних пифагорейцев.^[85][86][87]Мы не утверждаем, что ранние пифагорейцы преднамеренно создавали логику и теорию зла, тем более в том виде, в каком оба концепта появились у Платона и Аристотеля.

87 развили интеллектуальный потенциал своих идей ), а те, которые удалось развить, зачастую разрабатывались уже другими философами и школами. Поэтому в направлении развития раннего пифагореизма присутствует

элемент случайности. Исторически сложилось, что этот элемент случайности оказался претворен в реальность конкретно Платоном и Аристотелем. Это означает, что генезис в данном случае указывает источник (точнее, часть этого источника), но источник не обязательно генерирует именно такой генезис.

Другими словами, идеи ранних пифагорейцев могли способствовать развитию систем, в которых их мыслительные интуиции связывались иным образом. Тот факт, что найденные элементы (как покажет анализ в главе 3) совпадают с существенными частями в формулировках Платона и Аристотеля и что их невозможно обнаружить за пределами мыслительного горизонта ранних пифагорейцев, дает нам право предполагать, что генезис данных понятий имеет свой источник (то есть непрямое происхождение) именно в раннем пифагореизме.

Как мы уже сказали, у ранних пифагорейцев нет ни эксплицитно выраженного концепта логики ни теории зла. Чтобы связать учения классической эпохи с раннепифагорейскими учениями V в., в этой диссертации мы будем переводить раннепифагорейские интуиции и практики в формат мыслительных феноменов.

Под мыслительными феноменами мы подразумеваем единицы мыслительного содержания, описание которых мы получаем посредством интерпретации раннепифагорейских интуиций и практик, считающихся сегодня частями истории отдельных научных и ненаучных областей. В современной академической литературе о ранних пифагорейцах практически универсально принято обозначение разных частей их деятельности через наименования современных дисциплин: они занимались философией, арифметикой и геометрией, акустикой, астрономией, медициной, а кроме того, — в некоторых интерпретациях, — и суевериями, магией и религиозными обрядами.

По нашему мнению, использование таких обозначений по отношению к ранним пифагорейцам — анахронизм. Мы также считаем, что отказ от

использования терминологии, современных дисциплин является необходимым условием объективного описания раннего пифагореизма.^[88]Комплекс мыслительных феноменов (а не набор философем, математических открытий, акустических экспериментов, религиозных практик и пр.) и есть результат такого подхода.

«Мыслительные феномены» в данной диссертации также не являются «философскими мыслительными феноменами»: термин «философия» по отношению к ранним пифагорейцам является таким же анахронизмом, как и все остальные перечисленные современные дисциплины.

В данной диссертации уделяется большое внимание вопросу избавления от анахронизмов при описании деятельности ранних пифагорейцев. «Набор мыслительных феноменов» — финальная формулировка для описания прецедентов интеллектуальной истории, возникновению которых мы обязаны теоретизированию и практикам ранних пифагорейцев. Только таким способом, по нашему мнению, можно будет сравнить, например, «математические» увлечения Феодора и «философские» увлечения Эврита или Филолая. Как покажет анализ в главе 2, их получится описать посредством единого языка мыслительных феноменов.

Несмотря на схожие намерения, Ридвег все же использует терминологию, содержащую дихотомии вроде «еще не разделенный мифический нарратив и натуралистическое объяснение»^[89]. Даже в современном философском мире определения «мифический» и «научный» являются ценностно нагруженными по отношению к знанию. Поэтому важным элементом успешного решения поставленной задачи мы считаем полный отказ от подобной терминологии: для описания мыслительных прецедентов всегда лучше употребить

неологизм, так как он позволяет интерпретировать мыслительные феномены

90

с максимальной степенью нейтральности.

Таким образом, данная диссертация является, по нашему мнению, шагом вперед, прежде всего, относительно намерений Ридвега (потому что, кроме космологии и акусм в «переплетении смысла», мы учитываем также свидетельства о раннепифагорейской акустике и математике) и Барнса (потому что, кроме признания у ранних пифагорейцев — как и у остальных досократиков — наличия зародыша логического мышления, мы в раннем пифагореизме обнаруживаем продвижение в направлении осознанной формализации такого мышления).

Полученную структуру мыслительных феноменов не предполагается приписывать какому-то конкретному пифагорейцу или представлять с ее помощью учение раннего пифагореизма в сжатом виде. Это нас приводит к разъяснению последнего элемента в названии диссертации: обозначения раннего пифагореизма как «школы». Вопрос о единстве раннего пифагореизма остается открытым, и в науке нет единого мнения на этот счет.

В нашем случае именование раннего пифагореизма «школой» является результатом исследования, а не его предпосылкой. «Школа» как термин здесь означает, что ранних пифагорейцев, которых сегодня считают деятелями из самых разных областей, объединяет сходство мышления и что их интуиции и

90 С этим связан и тот факт, что в данной диссертации мы сознательно не исследуем влияние орфизма на ранний пифагореизм. Такой подход оправдан двумя причинами: (1) исследование идейных источников раннего пифагореизма не входит в круг задач данного исследования; (2) связь орфического и раннепифагорейского мировоззрения (прежде всего имеется в виду «религиозная» часть), вне зависимости от того, была ли она в действительности или нет, не должна влиять на нашу оценку внутреннего устройства раннепифагорейского мировоззрения на уровне мыслительных феноменов. По нашему мнению, исследование (а) источника формирования аспекта некого какого-то учения и (б) исследование роли этого аспекта в системе, частью которой он стал — это два разных исследования, проходящие в двух разных плоскостях. Оценка (б) на основе (а), т. е. роли на основе происхождения, напоминает (в обратном смысле) практику ретроспективной оценки роли «математической» части раннепифагорейского наследия в самом раннем пифагореизме — на основе того факта, что она потом стала частью истории математики и точных наук.

практики взаимно переводимы между собой и могут быть выражены посредством единого языка. Сходство мыслительных феноменов у ранних пифагорейцев-«философов» (прежде всего Филолая) и у тех, которые традиционно считаются представителями иных областей («математики», «акустики») — один из важных выводов этой диссертации.

Пользуясь этим термином, мы (1) не подразумеваем, что ранние пифагорейцы были школой в техническом смысле (как Академия или Ликей), а также (2) не предполагаем, что выявленная однородность их исследований обусловлена замыслом некого учителя или основателя (исследование такой гипотезы выходит за рамки данной диссертации).

Все вышесказанное определяет и композицию изложения. Мы будем изучать только те разделы раннепифагорейского наследия, которые потенциально могут привести нас к цели, обозначенной в заглавии диссертации — к идентификации источника генезиса логики и теории зла, чему посвящена глава 2. В силу того, что, как мы уже говорили, у ранних пифагорейцев отсутствуют и концепт логики, и теория зла, результатом анализа станет только комплекс мыслительных феноменов с нейтральными названиями. В главе 3 мы проводим анализ исторических первопоявлений логики и теории зла и сравниваем результаты. В Приложении мы демонстрируем экспланаторную мощь данного подхода на ярких примерах из последующей истории философии вплоть до XX в.