§ 10. Анализ и синтез

Термин «анализ» происходит из греческого analysis, означает разделение, разложение, а «синтез» - соответ- 152

ственно греч. synthesis, т.е. соединение. Как раньше, так и в наше время они больше применялись в значении опре­деленных действий людей, чем как методы или формы мышления.

Впервые в истории философии об анализе и синтезе как о методах мышления высказался Платон. В диалогах «Федр», «Софист» Платон говорит о двух естественных способностях человека: synagoge (соединение) и diaizesis (разложение). Первое состоит в подведении множества предметов по общую идею, отнесение к ней, второе - раз­ложение чего-либо на его естественные части, их разоб­щение, но не разрушение частей. Диалектика состоит для Платона в ясном разграничении и уяснении родов и ви­дов. Для Платона, считавшего высшей ценностью вечное повторение совершенных форм, анализ для человека име­ет более высокое значение, а когда они, соединяя различ­ное, получают что-то искусственное, то в этом лишь под­ражают природе. Поскольку природные формы сами яв­ляются тенями вечных идей, то вещи, созданные людьми, суть тени этих теней. По Платону формы, которые так или иначе соответствуют своей идее, уже имеются в мире, по­этому ничего существенно нового уже не будет. Исходя из этого, мысли и дела людей лишь раскрывают свойства, их структуру. Синтез совершен до человека, на долю людей остается лишь анализ, который ничего нового не прино­сит. Синтез же - дело создателя. Аристотель не согласился с этим выводом Платона. Он считает, что у Платона само общее, т.е. то, что нам следует анализировать, не доказано, вследствие чего остается неизвестным, что именно разла­гается.

употреблял термин «синтез». Вместо него он предлагал термин «возникновение». Анализ, по Аристотелю, есть деятельность поиска конечных причин. Анализ и синтез, конечно, связаны со структурой отношений целого и его частей. Части всегда суть части именно данного целого, т.е. то, какие у него части, определяется специфической природой этого целого, они, следовательно, формы бытия сущности этого целого. Отсюда понятно: чтобы осуще­ствить анализ, необходимо сначала распознать природу того, что анализируется. Такое распознавание имеет часто чувственный интуитивный характер. Тут Аристотель, кри­тикуя платоновскую позицию, намекает на это.

Не зная природу того, что разлагается, мы можем произвести лишь чисто механическую операцию дробле­ния, голую абстрактную деятельность, которая с анализом не имеет ничего общего. Как можно было бы, например, осуществить такую операцию с живым организмом?

Интенсивное развитие науки в Новое время предъ­являет к анализу и синтезу прежде всего требования и нормы познавательного отношения. Они же, в свою оче­редь, предполагают предметы анализа и синтеза внешни­ми к человеку и независимыми от него. А то, что анализ и синтез суть способы отношения человека к миру, завуа­лированы этим внешним характером объектов. В критике Аристотеля платоновской позиции намечена именно та­кая точка зрения.

В XVII в. Дж. Локк наиболее четко обозначил это тре­бование - отделить человеческое субъективное отношение в определении предмета, его анализе от природы пред­мета. Он отмечал в познании деятельность различения от деятельности расчленения, т.е. анализа. Первое устанавли­вает действительно существующие различия между пред­метами, тогда как деятельность расчленения, подчиняясь воле человека, не всегда следует тому, как предмет разде­лен в себе. О том, как возникают ложные видения предме­

та из-за чрезмерного вмешательства человеческого произ­вола, говорил и Иммануил Кант.

В начале XIX в. Гегель показал, что понимание анали­за и синтеза как разделения и соединения есть голая аб­стракция, не имеющая отношение к познанию. В таком содержании они могут представлять собой лишь уровень первичного знакомства с предметом.

В XX в. представления об анализе и синтезе как просто технической операции возродились в какой-то мере в на­правлениях неопозитивизма и аналитической философии.

В истории науки со времен античности развитие уче­ний об анализе и синтезе шло в двух направлениях. Первое из них связано со спецификой научного познания. Оно ис­ходит из того, что анализ призван способствовать обосно­ванию определенного взгляда, или положения, его цель - познать нечто наличное, готовое. Познавать можно только то, что есть. Поэтому анализ должен проникать в структу­ру познаваемого, разлагать его на части, различать свой­ства и достигать истины. Синтез же направлен на поиски путей и способов возникновения того, чего еще нет, дол­жен воспроизвести, как оно образуется. Даже в чисто по­знавательном процессе синтез должен показать, как обра­зовалось то, что познается, следовательно, то, что есть. Это характерно особенно для теоретического уровня. И.Кант особенно подчеркивал это различие, говоря, что всякому анализу всегда предшествует синтез, так как, чтобы разла­гать нечто, он предварительно должен быть соединен.

В диалектическом мышлении анализ и синтез не рас­сматривались как различные, самостоятельные друг от друга процессы. Гегель и Маркс, например, понимали их как две стороны одного и того же мыслительного акта. Только на разных этапах и в зависимости от задачи позна­ния один из них может выступать на передний план, тогда как другой не исчезает, но протекает как оборотная сторо­на процесса.

Так происходит потому, что анализ еще неизвестно­го предмета происходит как поиск той части, которая ле­жит в его основании, из которой может вырастать целый, сложный предмет. Анализ, следовательно, действительно есть деятельность, находящая, устанавливающая посред­ством разложения начальную форму.

Зерно, например, можно рассматривать как некото­рую начальную форму растения, злака, которое взрастает на почве, порождает много других форм, пока не превра­щается в новые зерна. Не зная или игнорируя весь этот цикл превращений, можно все эти формы соотносить внешне, но из этого деления общее им всем, их природа не выяснится, т.е. их синтез не получится. Значит, анализ и синтез как способы мышления должны воспроизводить процессы саморазличения предмета в его становлении и развитии, создания своих самостоятельных форм, кото­рый, однако, не теряет при этом своей целостности, а, наоборот, доразвивает свои внутренние различия до их самостоятельного существования и устанавливает между ними более определенные отношения. Таким образом, синтез развивается через анализ, и наоборот. Анализ К.Марксом, например, простейшей формы обмена това­ра на товар последовательно приводит ко всем последую­щим, вытекающим отсюда более сложным, развернутым формам: двойственности товара как потребительной и меновой стоимости, двойственности труда, их порожда­ющего, стоимости вообще, к деньгам, прибавочной сто­имости, прибыли, проценту, ренте и т.д. вплоть до капи­тала.

Как уже отмечено, анализ и синтез не только сугубо логические формы или методы, они являются определен­ными отношениями человека к миру. До этого в основ­ном говорилось о них как формах и способах познания. Конечно, если познавательное отношение становится главной ценностью жизни, т.е. тем, ради чего, во имя чего живет человек и все остальное подчиняет целям познания, то не будет различия между жизнью в целом и жизнью в познании. Но в полной мере такая жизнь у человека, т.е. человечества вряд ли возможна.

Мера самостоятельности каждого индивида, в особен­ности его социальный статус автономного субъекта, по всей вероятности, всегда возвышает ценность отдельной жизни и судьбы не только для самого индивида, но и для всей социальной целостности, превращая его в принцип социального устройства.