Корпус науки

Несомненно, наука представляет весьма динамичное образование как с точки зрения включаемого в нее знания, так и с точки зрения поисковой деятельности, нацеленной на его производство.

453

ваются во многих отношениях различными, а часто противоположными и несравнимыми с генетически предшествующими им формами. Возникает вопрос об «онтологических» свойствах науки: насколько она внутренне целостна, однородна?

Наука с точки зрения образующего ее знания не выступает гомогенной целостностью. Это проявляется в двух отношениях.

Во-первых, наука включает альтернативные и остро- конкурирующие теории, которые не представляются содержательно совместимыми. Подобная несовместимость, однако, не является существенной для анализа, т. к. может быть преодолена путем синтеза альтернативных теорий. Так, противоречие корпускулярной и волновой теориями света в классической физике снимается квантовой физикой, исходящей из корпускулярно-волновой дополнительности.

Во-вторых, наука представляет своеобразный конгломерат научного и ненаучного знания. Дело в том, что наука включает в качестве составной части собственную историю, в которой обнаруживаются такие знания, которые не только содержательно, но и гносеологически альтернативны друг другу.

В этом смысле несовместимость «ненаучного

предшествующего» и «научного последующего» знания оказывается фундаментальной. Речь в данном случае идет не о различии исследовательских программ изучения явлений внутри науки, а о различии теоретико-познавательных стандартов такого изучения, многие из которых нередко рассматриваются по отношению к самой науке как внешние. Такова, к примеру, фундаментальная несовместимость перипатетической и классической механики, где под фундаментальной

несовместимостью понимается несовместимость стратегий творческой работы, несовместимость ценностных платформ — всех критических, рефлективных, мировоззренческих и других оснований, конституирующих понятие науки, идеала, смысла научности как таковой.

454

Факт гносеологической несовместимости определенных типов входящих в науку знаний является существенным. На его основе формулируется затрудняющая истолкование науки как целого антиномия: с одной стороны, наука не может совпадать с реализованным в ее истории «ненаучным» знанием, с другой стороны, наука как нечто единое не может не включать исторически реализованного в ее пределах «ненаучного» знания. Недвусмысленным образом антиномию зафиксировал Т. Кун, который писал: чем более глубоко изучается «аристотелевская динамика или химия и термодинамика эпохи флогистонной теории, тем более отчетливо чувствуется, что эти некогда общепринятые концепции природы не были в целом ни менее научными, ни более субъективистскими, чем сложившиеся в настоящее время. Если эти устаревшие концепции следует называть мифами, то оказывается, что источником последних могут быть те же самые методы, а причины их существования оказываются такими же, как и те, с помощью которых в наши дни достигается научное знание. Если, с другой стороны, их следует называть научными, тогда оказывается, что наука включала в себя элементы концепций, совершенно несовместимых с теми, которые она содержит в настоящее

167

время».

Каким образом может быть преодолена данная антиномия? — составляет большой гносеологический вопрос.

В качестве наиболее близкого его решения обнаруживается такой логически возможный вариант. Он сводится к противопоставлению прошлой и настоящей науки, объявляя некогда сформулированное и впоследствии подвергнутое фальсификации знание ненаучным. Наука по сути дела отождествляется в нем с адекватным, строгим и обоснованным знанием, или приравнивается соответственно только «правильной» своей части, выявляемой post festum.

Концепция науки, созданная в рамках таких представлений, страдает, однако, весьма существенным пороком максимализма, приводящим к некритическому сужению преде-

¹⁶⁷ Кун Т. Структура научных революций. М., 1975. С. 18.

455

лов науки, явно не оправдываемому ее реальностью.

него проблематичного, гипотетического, «неразрешенного», необоснованного знания, вхождение последнего в науку должно быть признано неоспоримым. Но в этом случае нет гарантий, что наука «переднего края» (как и наука вообще) не содержит фикций. По этой причине неясно, какая часть науки может рассматриваться как «правильная», по каким основаниям она может обосабливаться и т. п. Все это справедливо расценивать в качестве argumentum primarium против рассматриваемого подхода.

Вместе с тем ясно: неопределенность «что связывать и относить к науке» в связи со сказанным не только не утрачивается, но возрастает. Чтобы ее снять, выясним соображения, по которым наука идентифицируется с безусловно истинным и строгим знанием. Такие соображения хорошо известны. Они связаны с развитой в классической эпистемологии, под которой понимается характерная концепция научного знания, реализовавшаяся как доминирующая тенденция от Аристотеля до Гуссерля, моделью идеального знания. Последняя вбирала совершенные признаки науки, начиная с всеобщности (количество), отчетливости (качество), истинности (отношение), достоверности (модальность) и кончая дополняющими их аподиктичностью, очевидностью, интерсубъективностью и т. д.

Эта идеализирующая интерпретация, толкующая науку как знание вполне адекватное, лишенное изъянов, пробелов, непоследовательностей, очевидно, имеет свои резоны. Наделение науки адекватностью предоставляет возможность выделять сферу научного знания из сферы ненаучного незнания (субъективная видимость, предвзятость, произвольное конструирование), a priori не имеющей интенции на истинность, объективность, достоверность и т. п. В то же время, поскольку адекватность не специфична для науки (истину включают донаучные практически- обыденные знания, мнения, догадки и т. п.), демаркация между наукой и ненаукой проводится по основанию достаточной обоснованности: научное знание в отличие от нена-

456

учного включает логически обоснованную, систематически выведенную, а потому отчетливо данную, всеобщую, аподиктичную истину.

В идеале на высокоабстрактном теоретико-познавательном уровне рассмотрения специфика оснований научности знания действительно выражается всеми этими признаками. Каждый из них необходим, но не достаточен, чтобы конституировать differentia specifica науки. И только одновременная их реализация в пределах известного результата познания с необходимостью и достаточностью определяет его научность. Однако одно дело идеальное рассмотрение, оперирующее абстрактным образом, логической конструкцией, «чистым» теоретическим понятием

науки, и совсем иное дело находимая в действительности наука. Идентификация науки с всеобщим и аподиктически достоверным знанием может быть признана состоятельной лишь в том случае, если будет показано, что существующая в реальности наука de facto с таковым совпадает. Относительно этого с однозначностью можно сказать: задача согласовать абстрактное гносеологическое

представление о науке (относящееся к миру должного) с тем положением дел, какое обнаруживалось в существующей в действительности науке (мир сущего), оказалась неразрешимой для классической эпистемологии. Выработанный в ее лоне стереотип научности при сопоставлении его с реальной наукой оказывался несостоятельным как минимум в двух отношениях.

Первое связано с решением вопроса принадлежности гипотетического знания к науке. Классическая точка зрения не оставляла сомнений: то, что не удовлетворяет указанным выше критериям, а значит, гипотетическое знание должно элиминироваться из науки.¹⁶⁸

¹⁶⁸ Как представляется, такая позиция во многом обусловливалась смешением или, во всяком случае, неразведением в рамках классической методологии двух планов: субъективного плана оценки знания как гипотетического, что характеризует индивидуальную убежденность в чем-то, и объективного плана развития науки посредством гипотез, что характеризует, как было в дальнейшем показано, универсальную тенденцию развития теоретической («мыслящей») науки.

457

Предельно четким образом это убеждение выразил Кант, который писал: «все, что имеет хотя бы малейшее сходство с гипотезой, есть запрещенный товар, который не может быть допущен в продажу, а должен быть изъят тотчас же после обнаружения».¹⁶⁹Установка на элиминацию гипотетического знания фактически лишала науку характера синтетичности, поскольку на звание подлинно достоверных, всеобщих и аподиктичных положений могли претендовать лишь тривиальные тавтологии.

Суть кантианского решения заключалась в допущении априорных чувственных (пространство и время) и рассудочных (категории) форм, которые наряду со схемой времени и чистой трансцендентальной апперцепцией обеспечивали возможность синтетических всеобщих и аподиктичных суждений. Философия Канта, таким образом, снимала крайности односторонних эмпиризма, который не мог представить приемлемой концепции всеобщности и аподиктичности, и рационализма, традиционно не решавшего проблемы синтетичности знания, и претендовала на роль единственно последовательной философии, выступающей методологическим базисом и средством адекватного обоснования науки. Очень скоро, однако, она обнаружила свою несостоятельность. Крайне несостоятельным, в частности, оказался кантианский априористский способ обоснования теоретического знания, основу которого составляли исторически ограниченные образы науки, принятые в культуре его времени, но вовсе не специфичные для науки как таковой. Подтвердим это соответствующими аргументами.

¹⁶⁹ Кант И. Соч. Т. 3. С. 77.

458

Отказ от теории абсолютного пространства и времени классической физики как теории эмпирически необоснованной и становление идей релятивистской физики; открытие неевклидовых геометрий и доказательство их непротиворечивости; обоснование возможности аксиоматической организации геометрического и физического знания, — эти и многие другие события, имевшие фундаментальный революционный характер, продемонстрировали ограниченность, относительность классических представлений. Они прямо свидетельствовали о несостоятельности кантова философского обоснования знания, построенного на обобщении классической науки. Вместе с тем они расшатывали общепринятый классический стереотип научности с его теорией всеобщего и аподиктически достоверного знания.

Второе обстоятельство, которое можно рассматривать как свидетельство против классической концепции знания, связано с чрезмерной логизацией науки. Классический взгляд связывал саму возможность всеобщего и аподиктичного знания с фактом его логической организованности. В этом смысле методологическая теория такого рода знания (наукоучение) понималась как специальный раздел логики, изучающий особенности контекста обоснова-

459

ния. В явной и весьма прозрачной форме это убеждение выразил Больцано, согласно которому наукоучение есть способ анализа правил изложения знания (научных истин) в основных теоретических курсах — учебниках науки.¹⁷⁰В итоге за бортом исследования оказалась субъективная деятельность по производству знания с ее социокультурной, психологической, ценностной детерминацией. В рамках методологического сознания наука превращалась в разновидность бессубъектного ассоциального предприятия, порождающего надличное знание.

Особую роль контекста обоснования в свое время подчеркивал Платон, разграничивая факт открытия и факт изложения знания. Он различал «написанную науку» — «дидактическую экспозицию истин, уже известных» и «понятие научных истин» — «прямой продукт нашего дара интуиции».¹⁷¹Развернутую же теорию, вычленяющую методологические функции, сущность контекста

обоснования, представил Лейбниц. Хотя наука, согласно Лейбницу, безусловно, слагается из открытий, она тем не менее не сводится к их сумме, ибо открытие по своей природе — частный индивидуально-психологический акт, тогда как наука всеобща, аподиктична. Факт открытия, отмечал Лейбниц, «явился бы очень важным элементом истории наук, но на нем нельзя было бы построить системы».¹⁷²Всеобщий, аподиктический статус науки, по Лейбницу, обусловлен своеобразной структурированностью оформленного в текстах познания, которая заключается в принципах его изложения. Последнее подчинено причинно­следственной схематике развертывания содержания от посылок к заключениям по закону достаточного основания, что и конституирует последовательно обоснованный, логически оправ-

¹⁷⁰ См.: Bolzano В. Wissenschaftslehre. Bd. I. Sulzbach, 1837. S. 15

¹⁷¹ Dresden A. Brouwer's Contribution to the Foundations of Mathematics // Bulletin of American Mathematical Society. V. XXX. 1924. P. 34-35.

¹⁷² Лейбниц Г. Новые опыты о человеческом разуме. М., 1936. С. 366.

460

данный, а по этой причине — систематически связанный, общезначимый стиль движения от одного доказательного результата к другому без побочной истории открытий.

Завершая изложение этих взглядов, стоит указать на аналогичную позицию по данному вопросу неопозитивистов, настаивавших: «эпистемология занята конструированием только контекста подтверждения»,'⁷³а не открытия.

Разумеется, анализ контекста обоснования сам по себе предосудительным не является. Реально он составляет одну из необходимых сторон методологической деятельности, связанной с выяснением способов удостоверения содержания науки. Теория науки (контекст обоснования) действительно бесследно утрачивает историю (контекст открытия), так как текстовая форма (в смысле — теоретический курс науки) изложения научных идей включает лишь логический — объективно обоснованный, а не деятельностный — субъективно и исторически заданный способ операций с ними. Теоретическое изложение наук действительно отлично от исторических подробностей их фактического становления, потому что основано не на интуитивно-ассоциативной, а на логически- дискурсивной базе.

Скажем, курс по общей теории относительности при исследовании проблемы ее подтверждения, в частности, при анализе соответствия между выводимым из теории численным значением угла отклонения электромагнитных волн Солнцем и результатами эксперимента вовсе не предусматривает экскурсы в историю поиска этой величины. В противном случае пришлось бы долго, а главное — неизвестно для чего, разъяснять, почему в 1801 г. И. Зольднер «получил на основании механистической корпускулярной теории значение угла отклонения, составляющее половину от правильного»¹⁷⁴, почему Эйнштейн пришел к такому же значению в 1915 г. и почему в 1916 г. уравнения гравитационного поля, записанные уже в корректном виде,

¹⁷³ Reichenbach H. Experience and Prediction. Chicago, 1961. P. 6-7.

¹⁷⁴ Шмутцер Э. Теория относительности. M., 1981. С. 147.

461

позволили ему прийти к верному значению угла отклонения луча Ах= 1,75".

Очевидно, ничего подобного интенсивный теоретический курс науки не содержит. Способ рассуждений в теории оставляет историю для лирических отступлений и примечаний. Теоретик науки не может быть историком науки непосредственно в ходе теоретизирования: историк читает «частную корреспонденцию ученого, чьи идеи он изучает», распутывает «эвристические соображения», которые «последний использовал для того, чтобы подойти к новой теории»¹⁷⁵и т. п.; теоретик же занят анализом, так сказать, имперсональных содержательных отношений,

составляющих «тело» общезначимого знания.

Между тем необходимо отдавать отчет, что вышесказанное не подтверждает справедливости методологической логизации науки, впервые осуществленной в рамках классического рассмотрения. Указывая на определенную фундаментальность контекста обоснования и исходя из важности и несомненной значимости его исследования, следует подчеркнуть, что ни сама наука, ни ее методологическая рефлексия не сводятся и не могут сводиться лишь к этой стороне дела. В этом смысле ни классическая точка зрения, ни точка зрения неопозитивизма, некритически ее продолжившего, состоятельными не являются.

Современный уровень адекватной интерпретации проблемы характеризуется отказом от узкологической экспликации природы науки. Как было показано в ходе интенсивного изучения науки в особенности в последние годы, ее методологическая теория не может представлять всеобъемлющего внеисторического, а значит, не опирающегося на некую социокультурную реальность, описания знания на базе «универсальных» логических норм, зафиксированных sub specie aeternitatis. В качестве оснований этого целесообразно по крайней мере указать на два.

¹⁷⁵ Zahar E. Why did Einstein's Programme Superside Lorentz's?// British Journal for the Philosophy of Science. 1973. V. 24. № 2. P. 104.

462

1. Экспликация научных процедур (объяснение, описание, обоснование, понимание и т. д.), реализующихся в контексте допущений об объективной и субъективной реальности (картины мира), невозможна без учета их содержательной специфики. Учет же последней заставляет обращаться к исследованию семантических структур сознания ученого — непосредственного производителя знания. По этой причине наука не может рассматриваться как наддеятельностное внеисторическое образование. Она может рассматриваться только как такое образование, которое связано с определенным культурно детерминированным типом субъективной деятельности, имеющим аксиологическое, историческое и гуманитарное измерение.

2. Интерпретация науки вырабатывается благодаря введению критериев научности. В обосновании же и введении этих критериев невозможно игнорировать факт их зависимости от различных сфер и этапов познания, кристаллизующих само представление о науке. Однако данное обстоятельство требует исходить из широкой социокультурной реальности, в которой производится и функционирует знание, что не может не раздвигать предметные

границы классического гносеологического рассмотрения, обязывая его осуществлять систематизацию и унификацию процедур, имманентных не только контексту логического оправдания (ставшее знание), но и контекстам открытия, выбора, признания и т. д. (становящееся знание).

Отсюда вытекают те следствия принципиального порядка, которые дискредитируют классическое истолкование науки как свода «совершенного» знания.

Наметим пути решения обсуждаемой проблемы. «Научность», фиксирующую основополагающие признаки

463

науки, следует связывать со способом удостоверения истины для субъекта, а именно: удостоверения согласно канонам рациональности, принятым в такой сфере духовного производства, как наука. К числу подобных канонов относятся доказательность, аргументированность, обоснованность, непротиворечивость, статистичность, воспроизводимость, естественность, причинно­следственная связность и т. п. Поэтому, наука содержит лишь удостоверяемую научными средствами истину. Однако истина категория не неизменная, не метафизическая: как завершенное состояние, а не как процесс она в познании не дана. Истина, как и формы ее удостоверения (обоснование, доказательство), —

динамичны, они меняются от эпохи к эпохе. Что однажды считалось истинным, затем уточняется, модифицируется, а порой и отбрасывается. Достаточно указать на принятые в науке, а впоследствии фальсифицированные теории теплорода, флогистона, эфира и т. д. Также уточняются, модифицируются, выбраковываются формы удостоверения — инструменты обоснования, доказательства. Можно вспомнить неприятие (ограничение) апагогического доказательства, доказательства по неполной индукции через простое перечисление и т. п.

Как быть с этим? Как быть с продуктами познания, которые отвечают условию научности по их генезису (они получены в пределах научной деятельности), но которые, подвергшись в ходе прогресса науки критике, выбраковке, не соответствуют науке по их реальному статусу? Включать ли их в науку?

Наша позиция такова: реализованные в истории науки оперативные конструкции, модели, построения, которые фигурировали как истины (истина ведь категория не метафизическая), удостоверенные стандартами науки, следует включать в науку. С этих позиций теории теплорода, флогистона, эфира, а также некогда применяемые, но не используемые в актуальной науке обоснования, доказательства, — наука.

Однако, если все это наука, как быть с истинным и необходимо обоснованным? Не вызывает ли зачисление в

464

науку фикций деформации понятия науки: не слишком ли расширяются ее пределы, раздвигаются границы?

Поскольку пуризм относительно прошлого науки ведет к пуризму относительно ее настоящего, усиливая неясность, что оставлять в науке, где устанавливать ей предел, выход состоит в проведении максимально гибкой линии, моделирующей науку как онтологически многоотсечную, рационально-многосложную

Ильин

структуру, не лишенную отступлений от идеализирующих ее пониманий.

На наш взгляд, «онтологию» науки образуют «наука переднего края», «твердое ядро науки», «история науки».

Наука переднего края наряду с истинным включает неистинные (что выясняется post factum), но полученные научными средствами результаты. Скажем, вряд ли можно усомниться, что концепция кварков — научная. Вместе с тем, ясно, что многие ее элементы не войдут в тело грядущей науки. Так, утверждается, что кварк — сущность ненаблюдаемая. В то же время ее наделяют весьма «наблюдаемыми» свойствами «цвета», «запаха», «шарма» и т. д., что в значительной мере противоречиво. Понятно, что последующее развитие физики элементарных частиц внесет существенные коррективы прежде всего за счет точной интерпретации фигурирующих многочисленных нестрогих понятий.

Твердое ядро науки — сегмент, образованный лишь абсорбированным из совокупной науки элементом истинного. Это как бы седиментированная основа», «эвидентный базис» науки, выступающий неким «непроблематизируемым», достоверным пластом знания, кристаллизуемым по ходу прогресса познания.

История науки представляет сегмент, образованный массивом вытесненного за пределы науки, морально устаревшего знания. Этот массив, однако, неправильно квалифицировать как издержку, ибо в противном случае по причине неабсолютного характера человеческого познания рано или поздно в качестве «издержки» предстанет всякая и вся наука. Кроме того, необходимо видеть непреходящую значимость данного фонда: он выступает не- 465

увядаемым заказником идей, — нечто, реализованное в

прошлом, может реактивироваться в будущем (идея атомизма, неизменно питавшая познание).

Эффективность различения данных сегментов проявляется в двух отношениях.

Во-первых, оно позволяет зафиксировать отсутствие тождества между областью реального содержания науки и подобластью истинного и необходимо обоснованного ее содержания: не все, что входит в науку, есть истинное и необходимо обоснованное. Наука переднего края содержит невыявленное необоснованное и неистинное, помимо того, что войдет в грядущую науку, она содержит то, что остается вне науки. История науки содержит выявленное необоснованное и неистинное — балласт, не вошедший в твердое ядро из науки переднего края.

Во-вторых, оно делает наглядным тезис онтологической многоярусности науки, что вместе с осознанием особенностей (функции, предназначение) каждой из интегрируемых в науку как целое ее частей делает необходимым описывать и выражать их (а через них — многоликую реальность науки) в суверенных эпистемологических конструкциях — специфических ценностях, нормативах. В науке переднего края центрируются информативность, нетривиальность, эвристичность, одновременно ослабляются, лишаются радикальности требования точности, строгости, обоснованности. Это потому, что предназначение науки

переднего края — варьировать альтернативы, проигрывать возможности, расширять семантический горизонт, продуцировать новое. Если же ко всем компонентам науки с самого начала предъявлять требования точности, строгости, обоснованности, наука стала бы собранием тривиальностей. Информативность и строгая обоснованность в какой-то мере исключают друг друга, — в науке переднего края ложность информативной контрадикции предпочтительнее истинности трюизма. В науке должно быть строго обоснованное. Но не только: в противном случае наука лишилась бы эвристичности. По этой причине в науку должно быть допущено плохо обоснованное — не-

466

достаточно подтвержденное, хорошо опровергаемое,

«сумасшедшие идеи» и т. д., которые, однако, не должны исчерпывать науку. Твердое ядро науки управляется ясностью, строгостью, достоверностью, обоснованностью, доказательностью. Задача науки переднего края — генерировать новое. Поэтому она соткана из перипетий искания истины — предчувствий, блужданий, отдельных прорывов к ясности, и, следовательно, располагает минимально достоверным знанием. Задача твердого ядра науки — выступать фактором определенности, играть роль

предпосылочного, базисного знания, ориентирующего и корректирующего познавательные акты, поэтому оно состоят из доказательств и обоснований, олицетворяет наиболее устоявшуюся, объективную часть науки: для ее модификаций, критики требуются чрезвычайные основания.

Данная интерпретация хорошо согласуется с идеей Клейна о существовании двух периодов в развитии знания. Один — «неудержимый рост творческой продуктивности» — наука переднего края. Другой — «просеивание и очистка» достигнутых приобретений — твердое ядро науки.

Разумеется, нашу интерпретацию «твердого ядра», как, впрочем, и «переднего края» науки, не следует понимать буквально: ее справедливость сказывается в тенденции. На деле в твердом ядре все-таки мало «идеально-доказательного», разве что небольшое число положений логики и финитной арифметики, которые также проблематизируются — таков, как неоднократно указывалось, закон исключенного третьего и др.

История науки является фрагментом науки, а уж потом — историей. Историко-научную деятельность неправильно понимать как деятельность архивную (археологическую), ограниченную поиском, обработкой, систематизацией фактов, относящихся к прошлому науки. Историко-научная деятельность — прежде всего деятельность ученого; она входит в исследование.

История науки а) стимулирует изыскания (типовые программы поиска — элементаризм, эволюционизм и т.

467

п.); б) содержит развернутую панораму динамики знания, способствует постижению внутринаучных перспектив и возможностей: откуда, как, куда, зачем; в) аккумулируя информацию о путях достижения знания, формах, способах анализа объекта, выполняет охранительные функции — предостерегает, препятствует обращению к тупиковым ходам мысли и идеям.

Всем этим история науки способствует адекватной познавательной реконструкции изучаемого предмета, что и обусловливает ее вхождение в науку в качестве органической части. Как видно, в разных частях науки доминируют разные ценности, нормы.

Твердое ядро науки совместно с историей науки функционируют как инструмент отсева экстравагантностей. Акты выбора идут на основе критерия «согласуемости»: та единица знания (гипотеза, теория) лучше, какая лучше согласуется с «А» базисным знанием твердого ядра и истории науки. Другими словами, если b—>T, h,то Р(Т, h/b)—l.Однако дело не сводится только к этому.

Положение об известной «незыблемости» bи необходимости согласования с ним подключаемого к науке знания обладает мощной эвристической силой. Можно сказать, что апробация на совместимость с b,слагающегося из фундаментальных законов, кандидатов в науку ведет к открытиям.

Так, при обнаружении «утечки» энергии в случае b-распада, Бор выступил с предложением пожертвовать законом сохранения и превращения энергии (для микромира). Идея не прошла именно ввиду фундаментальности этого закона. Более того — опора на закон как элемент базисного знания позволила Паули преодолеть трудность — выдвинуть гипотезу нейтрино. В дальнейшем, как известно, гипотеза Паули подтвердилась. Аналогичный случай представляет факт аномалий движения Урана, который породил попытки ревизовать закон тяготения. Между тем опора на этот закон позволила Леверье вычислить существование неизвестной планеты, обусловливающей аномалии движения Урана — Нептуна. 468

Наука переднего края руководится иными ценностями, нормативами. Стратегия «твердого ядра науки», передаваемая вышеуказанной формулой, в значительной мере подрывает способность к прогрессу знания. Действительно: чем лучше Т, h согласуются с b,тем менее они информативны, эвристичны; прогресс Т, hнесовместим с высокой их вероятностью относительно b.Напротив, рост содержания Т, hведет к уменьшению вероятности согласованности с b.

Так как наука переднего края — инструмент саморасширения, саморазвития знания, ей свойствен риск, стремление к ревизии устоявшегося, тяга к противоречию с b.Поэтому здесь действует иная логика оценки Т, h:принимается в расчет уже не мера подтверждения, а «информативная сила», «нетривиальность» Т, h. Поскольку информативность находится в обратной зависимости к максимальной вероятности Т, hотносительно b,внутренние достоинства Т, hоцениваются по формулам: 1) степени

рискованности Т, hотносительно b:S (Т, h/b)=-log P(T,h/ b),(где ST,h/b — степень рискованности); 2) степени новизны T,h относительно Ь:С (Т, h/b)=l-P(T, h/b)(где С Т, h/b —степень новизны).

Предпочтение отдается тем T,h,зависимость которых от дополнительного знания больше, чем у других, и которые после доказательства дополнительного знания содержат большую степень вероятности.

Вместе с тем, подчеркивая особенности ценностей, нормативов, принятых в различных сегментах науки, не следует их преувеличивать. Имеются ценности, нормы, сквозные для науки в целом, которые пронизывают и науку переднего края, и твердое ядро науки, и историю науки.

Эти универсальные параметры задаются глубинными интенциями науки как познавательного предприятия, имея в виду под этим интенции на истину и необходимую обоснованность. Истина и необходимая обоснованность выступают теми ценностями, отступать от которых, жертвовать которыми нельзя. Исключение их из науки грозит упразднением науки, понимая под этим утрату ею функ-

469

ций быть специализированной сферой деятельности, предназначенной для отображения объекта со стороны сущности, а значит неотделимой от выявления истины, достижения необходимо обоснованного. В этом смысле все, что относится к науке, ориентировано на истину и необходимую обоснованность.

Резюмируя, отметим: проблема гносеологической целостности науки (в вертикальном срезе) не решается путем абстрактно гносеологического соотнесения «научности» с «объективной достоверностью». В таком случае наука оказывается редуцированной к своей «правильной» части, неизвестно кем удостоверяемой. В связи с этим показана плодотворность подхода, основанного на соотнесении «научности» с другими ценностями (регулятивами), которые задают правила ориентирующей на истину рациональной деятельности, а потому — обеспечивают получение научных (с точностью до культуры) знаний. Последнее позволяет провести взгляд, по которому: отдельные периоды науки не рассматриваются как составляющие ее предысторию, провизорные стадии донаучной подготовки грядущей «полноценной» истории науки, устаревшее и «вытесненное» из науки знание не объясняется ненаучным.

Путь к вычленению оснований, позволяющих расценивать науку как «самотождественное» явление, а не как конгломерат качественно разнородных феноменов, открывается специфической интерпретацией смысла «научности», который конституируется понятием стандартов рациональности, задающих правила исследовательской активности в науке как сфере духовного производства. Все результаты, полученные согласно этим правилам — независимо от их естественной «моральной» деградации, превращения в историю науки, — следует считать наукой.

4.2.3