В поисках критериев научности

Наука функционирует в культуре не в виде однородного целого, а в виде обособленных систем знания, характеризующихся разной степенью зрелости. Последнее порождает гносеологическую расслоенность науки, побуждает расценивать отдельные ее единицы в качестве эталонных.

Титул эталона поочередно присваивался то конкретным наукам- лидерам, то целым научным отраслям, то специальным методам и процедурам. Какие принципы выступали в качестве направляющих?

¹⁹⁸ Бунге М. Интуиция и наука. М., 1967. С. 60.

¹⁹⁹ См.: Франк С. Предмет знания. Пг., 1915.

528

Чтобы ответить на вопрос, проанализируем аргументы, привлекаемые для обоснования соответствующих позиций.

Математический эталон научности. Причины, повлекшие абсолютизацию идеала, основанного на математическом знании, заключаются в следующем. Общепринятая, уходящая истоками в античность точка зрения относительно оснований демаркации науки и ненауки апеллирует к всеобщности и аподиктичности. Именно на этом базируются противопоставления знания и мнения, знания и субъективной видимости и т. п. В связи с этим возникает вопрос о факторах, способных конституировать данные свойства. Они усматриваются в логическом аппарате, применяемом для обоснования знания.

Научное знание обоснованно. Обоснованным же считается знание, в котором истина задана субъекту строгим, принудительным образом. Последнее достигается четко фиксируемыми средствами — структурами умозаключений,

логическими исчислениями, правилами дедуктивного вывода, аксиоматизацией и т. п. Но такие свойства, как дедуктивность, аксиоматизм, четкие правила вывода, т. е. то, что олицетворяет логическое доказательство, составляют специфическую черту математического познания.

И, действительно, максимально полное, стройное логическое доказательство, а вместе с ним — наиболее обоснованное и необходимое знание, традиционно достигается в области математики.

529

Стремление «возвысить» науку до математики, приблизить ее к ясной, строгой, логически обозримой технике математического познания само по себе вполне объяснимо и в чем-то оправданно. Математизация знания, внедрение математических методов в конкретные науки и т. п. связаны с широкими эвристическими возможностями математики. Математика — и обработка эмпирического материала, и описание и систематизация фактических данных, и построение моделей, имитирующих поведение объектов; и организация и обоснование знания, достигаемые в результате формализации и аксиоматизации; и источник идей в науке, приводящих к созданию новых разделов и теорий.

Вместе с тем абсолютизация математики как средства познания, связанная, конечно, не с внутренней, а с внешней методологической интерпретацией ее сущности, приводит к умалению предметной и методической специфики других наук и оправданной не является. Показательна в этом отношении крайняя логистическая позиция представителей марбургской школы неокантианства,

гипертрофировавших идеал математического знания.²⁰⁰

Попытки универсализировать свойства математического знания, распространить их на продукты всякого возможного познания, не имея под собой оснований, лишь подрывали и без того неубедительную позицию, декларирующую «вездесущность», «всеобъемлемость» математики, приводили к кризису математического эталона научности. Оценивая стремления реорганизовать теории на математической (геометрической) основе, — а они проникали даже в область гуманитарных наук: показательно, например, стремление Гроция перестроить теорию права, Вольфа и Спинозы — систему метафизики, Гоббса — теорию морали, Тюрго — историю и т.

варварство, представленные во всей широте и со

²⁰⁰ См., напр.: Cohen G. Logik der Reinen Erkenntnis. Berlin, 1912.

530

всей обстоятельностью, должны были привести к тому, что

201 геометрический метод лишился всякого доверия».

Вопрос научности конкретных наук решается путем апелляции к требованиям, диктуемым не математикой, а предметными областями. Неуниверсальность математического эталона научности обусловлена невозможностью полной формализации знания, невыразимостью средствами математики содержательных особенностей конкретных наук.

Физический эталон научности. Адепты физического эталона научности полагают, что специфику науки удается вычленить не в рамках исследования аспектов логической формы (комплексы обоснования), а в рамках изучения аспектов фактического содержания знания (утверждения, подпадающие под логическое обоснование).

Всякое научное знание — логически обосновано (в идеале). Однако не всякое логически обоснованное знание — научно. Чтобы быть научным, прежде всего знание должно отвечать требованию истинности. Насколько же знание отвечает этому требованию, можно решить не логическим, а опытным путем — экспериментальной апробацией знания. Отсюда критерии научности, к которым прибегает физикализм.

Во-первых, эмпирическая оправдываемость. В отличие от математического познания, которое обладает достаточной лабильностью, ибо функционирует по принципу анализа логически возможных миров, физическое познание гораздо менее лабильно, так как лимитировано фактуальным базисом. Только те рассуждения имеют здесь право на существование, которые являются (могут быть) эмпирически обоснованными.

Во-вторых, предсказуемость новых фактов. Составляющая стержень методологического учения о научной деятельности классиков индуктивизма (Бэкон, Милль, Уэвелль) установка на некий познавательный эффективизм определяет общую гносеологическую трактовку «научности»: на-

²⁰¹ Гегель Г.

531

учно то, что расширяет познавательный горизонт, ориентирует на освоение неизвестного. Поскольку монополия на деятельность по разработке (открытию) новых истин в соответствии с традициями индуктивизма отдавалась естественным наукам, логико-математическая деятельность, которая расценивалась как деятельность по организации (обоснованию) истин уже известных, низводилась до уровня вспомогательного придатка естествознания.

Исторически первым воплощением эталона экспериментальной науки явилась механика, в которой усматривался стандарт всякого знания. Постепенно, однако, механический идеал, окончательно оформленный на базе концепции лапласовского детерминизма, переносится на физику в целом. Намерения внедрить физическую интерпретацию научности в конкретно-научное познание, сделать ее руководящей для научных исследований в целом обнаруживаются у Ламетри (физикализация человека), Вольнея (редукция этики к естествознанию), Бертло (реорганизация химии), Шлейдена (перестройка биологии), Бокля (физикализация истории), Конта и Леммера (проект социальной физики), Маниа, Бибербаха,

Паша (физикализация геометрии), Гельмгольца (переустройство всего естествознания на основе физики), физиократов (Кенэ, Тюрго и др. — проект реконструкции гуманитарного знания на физико­механической основе), Сен-Симона (программа «Всеобщего тяготения», задуманная как механическая реформация сфер философии, просвещения, общественного сознания, политики, управления, культуры в целом) и т. д. Однако подобные намерения встречают основательные возражения.

Прежде всего оказывается неприемлемой выражающая гносеологическую сущность физикализма трактовка логико­математического знания как бессодержательного, аналитического (в кантовом смысле).

Тезис об аналитичности логики, справедливый для классического исчисления высказываний, может быть поставлен под сомнение уже для узкого исчисления предикатов, что вытекает из вывода А. Черча 1936 г. о неразрешимости

532

данного исчисления.²⁰²Поэтому логико-математическое знание не удается рассмотреть как тривиальный «формальный язык», не соприкасающийся с областью фактического.

информативными. Это значит: а) истины логики и математики — не истины во всех возможных мирах, а истины лишь в некоторых мирах, согласующихся с принятой в них (соответствующей им) онтологией;²⁰³б) положения логики и математики способны нести информацию.

Проблема информативности всегда занимала центральное место в методологии математики. В наиболее четкой форме она осознавалась как проблема совместимости свойств аподиктичности и синтетичности. Действительно, принятая в классической методологии типология истин, различающая истины разума, которые аподиктичны, априорны, аналитичны, основаны на законах тождества, противоречия и исключенного третьего, и истины факта, которые вероятностны, апостериорны, синтетичны, основаны на требующем логического оправдания индуктивном принципе, — эта типология ни в коей мере не затрагивала математических истин, которые и аподиктичны и синтетичны. Правда, в рамках методологической мысли Нового времени существовало убеждение, что истины математики — истины первого рода. Однако это убеждение порождало решающий вопрос о статусе нового знания в математике: является ли оно новым в объективном или же субъективном смысле? В случае традиционных для того времени взглядов проблема нового имела решение лишь

²⁰² По крайней мере, этому выводу Черча может быть дана такая интерпретация.

203

В силу этого многие положения, принятые в одних математических системах, не действуют без соответствующих ограничений или уточнений в других — таков, скажем, закон исключенного третьего и др.

533

относительно субъективного, а не объективного смысла, что, однако, уже тогда казалось трудноприемлемым.

Предельно острую редакцию проблеме статуса математического

знания придал А.Пуанкаре, сформулировав следующую дилемму: если математика дедуктивна по форме, почему она точна? Если она дедуктивна по содержанию, почему она не тавтология? С точки зрения Пуанкаре, математика не тавтология главным образом потому, что для получения новых истин использует метод математической индукции, который не представляет непосредственной апелляции к тождественно истинным формулам.

Против взгляда, согласно которому логико-математическое знание неинформативно, выступают представители современной математической логики. Так, оценивая неопозитивистскую, по сути физикалистскую, трактовку логико-математического знания, Хинтикка указывал: «... существуют смыслы информации, в которые логические и математические рассуждения привносят новую в совершенно объективном смысле информацию. Это служит безусловным контрпримером часто повторяемому

неопозитивистскому тезису о том, что единственный смысл, в котором логические и математические рассуждения дают новую информацию, является чисто психологическим или субъективным».²⁰⁴

Следующее, на что следует обратить внимание при критической оценке физического эталона научности, — его неуниверсальность. В истолковании природы науки, как отмечалось, физикализм исходит из критериев эмпирической подтверждаемости и предсказуемости. Однако целый ряд наук не в состоянии ими руководствоваться. Критерий эмпирического оправдания, например, неэффек-

²⁰³ Hintikka J. Knowledge and the Known. Dordrecht, 1974. P. 188.

534

тивен в контексте логико-математического знания, где в качестве центрального принят критерий непротиворечивости. Что касается критерия предсказуемости, то и он в виде того содержания, которое вкладывает в него физикализм, не в состоянии претендовать на всеобщность. Показательна в этом отношении ситуация в ряде наук, включающих так называемые «эмпирические», «описательные», «исторические» теории развивающихся объектов (биология, география, почвоведение и т. д.), где одним из главных методологических тезисов выступает тезис независимости научности от предсказуемости.

Нет нужды говорить о неоправданности тенденций экстраполировать физический эталон познания на область общественно-исторических наук. Широко известны провалившиеся попытки рассматривать динамику общественного развития через призму закона возрастания энтропии, механистические физикалистские теории и модели общества, некритические проекты элиминации «метафизики» на основе физикалистского критерия демаркации и т. п. Абсолютизация физического истолкования познавательного процесса, реализованная в указанных и многочисленных прочих редукционистских заявках, неизменно

выхолащивает специфику исследовательской деятельности в различных отраслях науки, является неприемлемой.

Гуманитарный эталон научности.Тенденциозное внедрение, некритическая культивация инструментов естественнонаучного познания в сфере гуманитарных наук породила сильнейшую ответную реакцию. В качестве насущной провозглашена задача найти те основания, которые ограничивали бы экспансивные претензии точных наук, разрушали безосновательные убеждения, «будто при помощи только естествознания или естественнонаучной философии возможно дойти до того, что... должно быть наиважнейшим».²⁰⁵Миссию по практической реализации этой задачи возложили на себя представители неоканти-

²⁰⁴ Риккерт Г. Границы естественнонаучного образования понятий. СПб., 1903. С. 12.

535

анства (баденцы) и философии жизни.²⁰⁶Смысл своей деятельности они видят во всесторонней рефлексии естественнонаучных стандартов познания, посредством критики которых, по их мнению, удается обосновать гносеологическое своеобразие гуманитарных наук.

Объектом критики избраны в первую очередь такие свойства естествознания, как функциональность и закономерность. Критика функционального характера естествознания опирается, по существу, на идущее от Ницше через Бергсона, Дильтея и вплоть до теоретиков франкфуртской школы, в особенности Хоркхаймера и Адорно, — переосмысление реально существующего положения дел, по которому наука полифункциональна: помимо познавательной играет важную социальную роль, выступает непосредственной производительной силой общества и т. п. В рамках этого переосмысления науке как средству познания, на основе которого развертываются, осуществляются ее прочие, и прежде всего социальные, функции и роли, противопоставляются эти последние. В результате наука предстает как некое инструментальное предприятие, воплощающее товарный способ отношения к действительности. Высшее предназначение науки не усматривается более в служении истине: как считается, наука деформирована, искажена пропитывающим ее духом практицизма.

Поскольку с этих позиций изначальной интенцией научного интеллекта объявляется прагматическая интенция, в пределах которой целью выступает конечный утилитарный результат, интерес науки не направлен на раскрытие природы вещей как они существуют вне и независимо от познания, а вращается в кругу «полезных заблуждений», позволяющих эффективно действовать.

На этом фоне развертывается критика гносеологических оснований научного познания, которая сводится, как указывалось, к критике его закономерного характера. Фор-

²⁰⁵ В современной философии эту линию проводят представители философской герменевтики, франкфуртской школы и др.

536

мами научного знания выступают утверждения либо о законах, являющихся универсальными номологическими высказываниями, либо о «закономерных» фактах, выдержавших апробацию на статистичность. В любом случае «научное» связывается с

«закономерным», и там, где закономерного нет, нет и не может быть научного. Однако эта фундаментальная черта науки как раз и вызывает неприятие гуманитаристов.

Установка научного познания на выявление закономерно­типического, чему служат абстрагирование, схематизация, типологизация, причинное объяснение, рациональная реконструкция, моделирование и т. п., по их мнению, не приближает, а удаляет познание от проникновения в сущность подлинной реальности.²⁰⁷

На этом критическом фундаменте утверждается оппозиция естествоведения — культуроведения. Естественным,

номотетическим, наукам в качестве позитивного идеала противопоставляются гуманитарные науки, использующие идиографический метод.

Одним из основоположников этого метода был Шлейермахер, который, отправляясь от идеи Паскаля о существовании «истин разума» и «истин сердца», а также от разработанных в интуитивизме представлений «эмоциональной очевидности», развил учение об эмоциональном знании. Эмоциональное знание — гносеологический феномен, весьма далекий от рационального интерсубъективного научного знания, является достоянием индивидуальной психологической реальности, в пределах которой мы, так сказать, понимаем больше, чем знаем, и переживаем больше, чем понимаем.

Известно, что познавательный опыт человека не сводится только к рациональному, и тем более научному, опыту. Существует интуитивный опыт, феномены предчувствия, эмоциональной достоверности и т. п. Следова-

²⁰⁶ См., напр.: Бергсон А. Творческая эволюция. М., Спб., 1914. С. 262; Риккерт Г. Границы естественнонаучного образования понятий. С. 209.

537

тельно, проблемная область, которую исследовал и из которой исходил Шлейермахер, реальна. Однако в рамках его гносеологической теории эмоциональное знание

противопоставляется рационально-научному, что приобретает характер общеметодологических установок, превращаясь в иррационально-романтическую концепцию познания. Оказывается, что единственно адекватным инструментом постижения объектов является не наука и научное знание, а эмоционально-интуитивное переживание и субъективная достоверность. Уточняя смысл теоретико-познавательной доктрины Шлейермахера, С. Франк отмечал, что только переживание «приближается к этой явственной и вместе с тем загадочной стороне жизни, в которой внутреннее возбуждение, чувствование или воля как бы раскрывает нам невидимые свойства и области реальности и дает начало особому, теоретически недоказуемому, но субъективно достоверному знанию».²⁰⁸

Иррационально-романтическая теория познания Шлейермахера нашла развитие в трудах многих сторонников гуманитарного эталона науки, выдвинувших гносеологические доктрины

сопереживания (Дильтей), вживания (Зиммель), интуитивного познания (Бергсон, Кроче), физиогномики (Шпенглер) и т. д. Идейный стержень этих доктрин наряду с критикой

естественнонаучного идеала познания составляет специфическая позитивная интерпретация сущности гуманитарного знания.

Основой познавательного процесса в области гуманитарных наук, олицетворением которых, по мнению сторонников гуманитарного эталона научности, выступает история, является осмысление выработанных человечеством духовных (смысловых) структур, осуществляемое не на понятийно-рациональной, а на чувственно-иррациональной основе. Способом реализации этого осмысления представляется метод мотивационно-чувствен-

²⁰⁷ См.: Франк С. Предисловие // Шлейермахер Ф. Речи о религии. СПб., С. XXXIII.

538

ного понимания, именуемый его создателями

физиогномическим. Он-то и объявляется гносеологически

209

идеальным методом научного познания.

Характеризуя программу реорганизации науки на физиогномической основе, критически оценим ее предпосылки. Одну из них, как отмечалось, составляет неприятие функционального и номологического характера естествознания. Недоверие к функциональному характеру деятельности в науке, безусловно, наивно. Наивность заключается в том, что функционально ненастроенной научной деятельности попросту не бывает. Всякая научная деятельность, в том числе, разумеется, и гуманитарная, имеет четко выраженный функциональный характер — без него она утратила бы статус целесообразно-избирательной, предметно-ориентированной социально значимой деятельности, перестав, в сущности, быть деятельностью научной. Другое дело, что, будучи функциональной, научная деятельность не должна быть функционерной — обслуживать далекие от интересов истины предприятия. Что же касается критики номологического характера научной деятельности, ее итог — не имеющая гносеологического оправдания, иррационалистическая теория познания, выступающая по большей части лишь в качестве романтически возможной конструкции, не способной претендовать на роль методологической основы науки. Относительно второй предпосылки проекта перестройки науки, которая заключается в трактовке гуманитарного знания как занимающегося исследованием мотивационно­смысловой области, отметим лишь ее узость.

Процедурно-методические эталоны научности.Рассмотрим два эталона научности, основанных на специально-научных методах (процедурах) познания, которые по своему гносеологическому содержанию тяготеют к физикализму. Они были оформлены в конце 20-х — начале 30-х годов XX столетия, один — на базе процедуры наблюдения в рамках методологии логического эмпиризма

²⁰⁸ См.: Шпенглер О. Закат Европы. М., Пг., 1923. С. 107.

539

неопозитивизма, другой — на базе процедуры измерения в рамках операционалистической методологии П.Бриджмена.

Неопозитивизм всегда исходил из эмпирической и логико­математической модели научного знания, с позиций которой структуру научной теории образует словарь логических, эмпирических, теоретических терминов. Словарь логических

терминов предназначен для обоснования утверждений теории, термины эмпирического словаря представляют описание непосредственно наблюдаемых предметов, термины теоретического словаря являются описаниями идеальных конструктов. Связь между терминами эмпирического и теоретического словаря устанавливается правилами соответствия.

Основная неопозитивистская догма заключалась в том, что все термины теоретического словаря должны посредством правил соответствия редуцироваться к терминам либо логического, либо эмпирического словаря. Стремление провести эту догму и определило общеметодологическую программу неопозитивизма (периода Венского кружка), пытавшегося выработать последовательно эмпирический язык науки на базе верификационистской теории значений. Надежды на осуществление программы возлагались вначале на феноменалистский язык, к которому должны редуцироваться осмысленные высказывания науки. Суть применения феноменалистского языка состояла в фиксации чувственных восприятий субъекта в протокольных предложениях «чистого опыта». После провала этих надежд предложен вариант физикалистского языка, запечатлевающего данные восприятия на основе регистрации состояний самих воспринимающих субъективных структур, т. е. на основе своего рода бихевиористского описания.

В конце 30-х годов, однако, выяснилось, что далеко не все термины теоретического словаря науки могут быть сведены к логическим и эмпирическим терминам. Тогда Карнап уточнил правила соответствия как такие редукционные предложения, которые не полностью определяют

540

значение теоретических терминов на базе логического и эмпирического словаря, а лишь частично интерпретируют их. В итоге развернувшейся весьма острой дискуссии было выявлено, что теоретические термины имеют самостоятельное, отличное от логических и эмпирических терминов, дополнительное значение, которое обусловлено внутренней проблемной областью теории.

Между тем несостоятельная неопозитивистская идея о редукции теоретического языка науки к логическому и эмпирическому языку вновь получила распространение в начале 50-х годов. На сей раз с программой элиминации теоретических терминов из языка науки выступил Рамсей. Любой теоретический термин, по Рамсею, может быть элиминирован из контекста теории, будучи представлен множеством переменных, обозначающих определенные свойства и записанных с квантором существования. Таким образом, вместо теоретического термина предлагается утверждать существование объекта, обладающего выраженными в предикатах свойствами, которые, в свою очередь, определяются в терминах языка наблюдения. Например, «электрон», «масса» и т. д. есть объекты, обладающие конъюнкцией наблюдаемых свойств Р_г; Р₂;... ; Рп.

Еще более далеко идущую попытку в этом отношении предпринял Крейг, по которому: а) всякая теория должна быть переформулирована на язык аксиоматики; б) должен быть введен строгий критерий демаркации, позволяющий отличать

вспомогательные (теоретические) от невспомогательных

(эмпирических) терминов.²¹⁰

Критически оценивая неопозитивистскую программу, укажем на следующее.

1. Не существует и не может существовать автономных от теории, концептуально стерильных предложений «чистого опыта», поскольку эмпирический материал формируется, проходит стадии осознания, интерпретации согласно допущениям, принятым в

²⁰⁹ См.: Graig W. On Axiomatizability within a System // Journal of Symbolic Logik. 1953. V. XVIII.

541

контексте теории, и «именно теория должна установить, что можно наблюдать, а что нельзя».²¹¹Наука вследствие этого нередко оказывается в ситуации, когда одним и тем же фактам предлагается различная, подчас диаметрально противоположная концептуализация. В этом смысле достаточную самокритичность проявил Б. Рассел, некогда в полной мере разделявший позитивистскую доктрину науки. Подытоживая далеко идущие, однако беспочвенные претензии позитивистов, Рассел писал: «Мы не можем... истолковать науку целиком в терминах опыта даже тогда, когда включим в истолкование весь опыт».²¹²

2. Описание чувственного опыта на основе физикализма не

отвечает критерию интерсубъективности, который выражает свойство общезначимости, общеобязательности, всеобщности научного знания в отличие, например, от частного мнения, характеризующегося признаком индивидуальности.

Физикалистское описание субъективных состояний структур восприятия под влиянием определенных стимулов не предполагает общезначимых оснований их идентификации, поскольку для фиксации этих состояний не удается задать отношение интерсенсорности. Но в таком случае отсутствуют основания, позволяющие выявить инвариантные общезначимые факты.

3. Теоретические термины не могут быть редуцированы к эмпирическим, так как даже в случае радикальной элиминации Рамсея и Крейга они подразумеваются, например, в виде постулирования классов объектов, обладающих данными свойствами (класс элементарных частиц, класс объектов, имеющих массу, и т. п.). Элиминация теоретических

²¹⁰ Гейзенберг В. Теория, критика и философия // Успехи физических наук. 1970. Вып. 2. Т. 102. С. 303.

²¹¹ Рассел Б. Человеческое познание. М., 1957. С. 226.

542

терминов, играющих описательную, систематизирующую роль, приводит к неоправданному усложнению теории, превращает ее в практически неприемлемую, малоэффективную, громоздкую искусственную конструкцию.

Попытка сформулировать достоверные, обеспечивающие максимум стабильности критерии научности определяла программу операционализма П. Бриджмена. Всякое научное понятие (утверждение), по его мнению, только в том случае надежно, не включает предпосылок противоречий, потрясающих здание науки, если операционально. Операциональность понятия есть его идентифицированность с совокупностью конкретных эмпирических

213 действий-операций, синонимичных содержанию понятия.

Достоинство процедуры операционализации усматривается в том, что при определении содержания понятий она исключает термины «непростого» теоретического языка и требует использования терминов относительно «простого» языка наблюдения. Например, операциональное выражение неясного теоретического понятия «сила» выглядит следующим образом: сила есть числовое показание, отмечаемое стрелкой на шкале динамометра, — прибора, предназначенного для измерения силовых параметров объектов. Особенностью операциональных определений, таким образом, является то, что это всегда утверждения об объектах физического мира, проверяемые экспериментально.

Нетрудно видеть, что фундамент операционализма образует установка достичь однозначной семантики научных понятий, в полной мере избавиться от возможных латентных значений, порождающих полисемию, непонимание, неточность,

двусмысленность, что в принципе вызывает напряженность, нередко перерастающую в кризисную ситуацию. Подчеркнем, что стремление операциона-

²¹² См.: Bridgman P. W. The Logic of Modern Physics. N. Y., 1927. P. 5.

543

лизма добиться того, чтобы научная теория использовала точные, строгие, четко определимые понятия, вполне понятно, справедливо. Однако программа общего переустройства науки по операционалистическим рецептам должна быть признана несостоятельной.

Важнейшей категорией операционалистического мышления выступает категория операции, так как именно на ее основе фиксируются значения научных понятий. Но каждая операция осуществляется в уникальной ситуации при уникальном стечении обстоятельств, не гарантирующих от возможной иррегулярности, дисперсии, флуктуации и т. п. В этой связи возникает значительная трудность идентификации выражаемых операциональным образом исследовательских ситуаций. Последнего не скрывает Бриджмен, практически становясь на путь субъективизации познания. В одной из своих работ он писал: «Моя наука операционально отличается от вашей науки, как и моя боль от вашей боли. Это ведет к признанию того, что существует столько наук, сколько индивидов».²¹⁴Такая позиция существенно подрывает веру в методологические потенции операционалистического идеала, который не в состоянии претендовать на статус общезначимого ориентира исследовательской деятельности.

Следующий момент, на который стоит обратить внимание в плане критики операционалистской программы обоснования науки, — невозможность выразить операциональным образом такие научные операции, которые Бриджмен именовал «бумажно­карандашными». Бумажно-карандашные операции, если не наделять мистическим смыслом процесс взаимодействия карандаша с бумагой, на привычном методологическом языке означают те познавательные процедуры, в результате осуществления которых вершится наука. Очевидно, что в состав науки помимо хорошо поддающихся переводу на операционалистский язык процедур

(измерение, наблюдение, вычисление и т. п.), а

²¹³ Bridgman P. W. The Intelligent Individual and Society. N. Y., 1938. P. 157.

544

также понятий («одновременность») включаются многие другие процедуры, — такие, как аналогия, синтез, интуиция, образное, творческое мышление и т. п., и понятия («искривленное пространство»), которые практически не имеют

операционалистических эквивалентов. Кроме того, необходимо отдавать отчет, что «помимо операциональных определений в физике широко используются и другие виды определений. К их числу относится и особый вид остенсивных... определений, определения через род и видовое отличие (когда, например, специфицируется то или иное вновь открытое явление), генетические определения (когда, например, вводятся идеализированные объекты через описание способов их образования) и др.»²¹⁵

Отсюда ясно, что масса сторон, множество граней научной деятельности остается в рамках операционализма неохваченными. Эвристический идеал операционализма слишком узок; он не может удовлетворительным образом выразить многоликую природу науки.

В этом отношении, например, весьма показательно негативное отношение Бриджмена, а несколько позднее и Бриллюэна, разделявшего операционалистские установки, к такой физической теории, как общая теория относительности, которая в отличие от специальной теории относительности содержит неоперациональные понятия.

Редукционистские программы, построенные по принципу абсолютизации отдельных черт неисчерпаемого процесса научного познания, потерпели фиаско. В реальности непосредственной предпосылки редукционизма — существовании научных лидеров — сомневаться не приходится. Реальность этого факта не является какой-то исторической, говорящей о его реликтовости. Напротив, она (реальность) достаточно подтверждается современным положением дел. Так, в качестве общераспространенного

²¹⁴ Горский Д. П. Определение. М., 1974. С. 187-188.

545

убеждения, характеризующего, скажем, стиль биологического мышления, фигурирует убеждение, по которому «любое биологическое исследование оказывается оправданным лишь в том случае, если... имеет более близкий или далекий, но обязательно эволюционный выход».²¹⁶

Потенциальные следствия этого убеждения очевидны.

Таким образом, факт лидерства определенных знаний невозможно игнорировать, в частности, ввиду учета известных познавательных и социальных факторов. Вместе с тем неоправданно его и гипертрофировать. Во всяком случае попытки редукционистского ограничения понятия науки, сведения неисчерпаемого многообразия знания к некоторым фиксированным его типам, безосновательно объявляемым «единственно воплощающими научность», должны квалифицироваться как искусственные и недальновидные.

Перейдем к позитивному осмыслению проблемы. Исходным пунктом его выступает тезис неправомерности сведения одних наук к другим или их противопоставления. Наука как совокупность естественных, гуманитарных, технических дисциплин, а также математики и логики в каком-то вполне ясном смысле едина, под чем разумеется наличие универсальных критериев, требований, которым она удовлетворяет.

Принимая во внимание многоразличность, историчность систем науки, следует подчеркнуть, что задать достаточные критерии научности, например, списочным образом невозможно. Любой, самый представительный, развернутый список критериев, включающий даже наиболее фундаментальные характеристики научного интеллекта, такие, как внутренняя непротиворечивость, опытная адаптированность, теоретико-методологический монизм, строгость, однозначность понятийного фонда, свобода от догматизма, предвзятости и т. п., в итоге оказывался бы формальным, ибо не был связан с реальной наукой. Из ска-

²¹⁵ Тимофеев-Ресовский Н. В., Воронцов Н. Н., Яблоков А. В. Краткий очерк теории эволюции. М., 1969. С. 8.

546

занного следует: никакая эпистемологическая теория не может претендовать на всеобъемлющее, внеисторическое описание «научности». Всякое подобное описание относительно находящейся в движении науки представлялось бы априорным, чем и обнаруживало недостаточность при необходимости адекватно отображать фактический материал — описывать возникающие по мере прогресса знания его реальные формы.

Если различие подлинно научного и ненаучного не может определяться на основе того или другого априорно заданного абстрактного образа, который использовался бы как индикатор во всех требуемых случаях, как это различие определяется?

Ответ, который будет обосновываться ниже, — двоякий. С одной стороны, проводится мысль, что наука как специфическая область духовного производства, подчиняющаяся своим законам, удовлетворяет особым критериям, нормативам. Следовательно, выявлять, анализировать их необходимо. В то же время очевидна недостаточность описания науки через какие-либо критерии научности. Эти критерии как нормы, правила «решают, является ли правильным каждый отдельный шаг, но они ничего не говорят о том, правильна (т. е. рациональна ли) игра в целом», они «ничего не говорят ни о (психологических) мотивах играющих, ни о (рациональной) цели игры».²¹⁷Об этом, как известно, говорит совокупная общечеловеческая практика. Поэтому, с другой стороны, проводится мысль, что решение вопроса научности знания следует искать на пути выхода за его пределы — в практику, которая выступает высшим и окончательным raison d'etre научности знания.

Сказанное в полной мере определяет структуру последующего изложения. Речь пойдет о внутренних (располагающихся в сфере знания) критериях научности. Поскольку за конкретизацией формулировок пришлось бы обращаться

²¹⁶ Lakatos I. Popper zum Abgren Tungs und Induction-problem //. Neue Aspekte der Wissenschaftstheorie. Braunsweig, 1971. S. 80.

547

к значительному материалу гносеологии, истории науки, методологии конкретных наук, анализирующих общие и частные критерии, что чисто технически невозможно, поступим следующим образом.

Рассматривая науку как целое, а не как конгломерат качественно различных феноменов, примем во внимание относительную инвариантность некоторых объективных познавательных координат, «точек отсчета», которые задаются ученому и науке той или иной эпохи обществом и пренебречь которыми в рамках серьезного рассмотрения невозможно.²¹⁸

В самом общем смысле эти познавательные координаты, «точки отсчета», задающие общую основу различных наук, могут быть определены как описания — предписания формальной структуры знания. Другими словами, это тот «каркас научного мышления, который, по существу, не связан с конкретным содержанием научного знания, а представляет форму развития знания, характеризуемую такими всеобщими категориями, как научный закон, факт, принципы симметрии и т. д.²¹⁹; это та порождающая грамматика типичных научно-исследовательских структур, которые, оставаясь неизменными на протяжении длительного исторического периода, продуцируют все разнообразие меняющегося содержания идей, концепций, теорий реальной науки.

Важно то, что анализ этих задаваемых обществом «точек отсчета», «координат», достаточно общих, но конкретизированных исторически и дисциплинарно, позволяет найти пункты пересечения общих и частных критериев научности и, совмещая векторы гносеологического, историко-научного и

методологического анализа, обеспечивает раскрытие природы общего всем наукам механизма ос-

²¹⁷ См.: Мотрошилова Н. В. Познание и общество. М., 1969. С. 120.

²¹⁸ Черняк В. С. Теоретическое и эмпирическое в историко-научном исследовании // Вопросы философии. 1979. № 6. С. 61.

548

воения истины — ее логическое, эмпирическое, неэмпирическое обоснование.

4.3.3