Социализация

Скажите мне, что значит человек?

Откуда он, куда идет,

И кто Живет под звездным сводом?

В изящных тютчевских вопросах — проблема, достойная усилий умов проницательных. И пока надлежащая положительная трактовка ее не выработана, умозрительный элемент в рассуждениях по обсуждаемому предмету неизбежен.

5.4.1 Человек — индивид — личность

«Человек» — понятие многоуровневое, многогранное. Природа его тройственна. Человек — существо биосоциокультурное. Биологическая компонента поставляет натуралистические (анатомия, физиология); социальная компонента — деятельностные (интеракция, коммуникация); культурная компонента — ценностно­информационные (внебиологическое символическое кодирование, трансляция продуцируемой в обмене деятельностью идеально­смысловой формации) предпосылки возникновения, упрочения Homo sapiens.

Для характеристики человека как индивидуального общественного феномена дифференцируем понятия «человек», «индивид», «личность».

«Человек» сопоставительно с выделенными однопорядковыми понятиями — концепт наиболее объемный, передающий

универсальную причастность представителя Homo sapiens к родовой биосоциокультурной организации.

«Индивид» — единичный, конкретный, уникальный субъект, наряду с родовыми чертами «человека» обладающий специфическими качествами (особость природных свойств, психических способностей, деятельностного, мыслительного, жизненного потенциала).

«Личность» — «индивид», принадлежащий более обширному целому, осознающий и реализущий свою индивидуальность общественно. Человеческий индивид стано-

131

вится личностью в совместной деятельности с себе подобными в ходе встраивания в систему социальных взаимодействий. Такого рода встраивание, влекущее социальное опосредование натуралистических проявлений, именуется социализацией.

Суть социализации — вхождение индивида в социальную среду, усвоение социальных связей, их воспроизведение.¹⁰⁰В результате формируется системное сверхчувственное качество, означающее приобщенность индивида к совокупности социальных процессов, принятым ценностям, нормам, позволяющим ощущать себя членом общества.¹⁰¹

Не случайно в Древнем Риме человек толковался как «бесправный», «раб» и противопоставлялся персоне — субъекту права, гражданину — лицу, имеющему правовой статус, принадлежащему страте, играющему социальные роли.

Не существует личности вне и помимо ее роли в кругу конкретных социальных общностей, начиная от общины и кончая национальным государством. Личность всегда и везде есть общественный статус, обусловленный местом, функцией, ролью индивида в групповом целом. «Человек» не составляет государства, его составляет «гражданин», «персона», «лицо», имеющее

общественные обязанности и их исполняющее.

Сказанное распространяется не только на государственные, но и на любые социальные связи. Скажем, отношения отцовства. В обществе это не биологическая, а в первую очередь социальная позиция. Во-первых, отцовства можно лишить. Во-вторых, его можно присвоить. Физиологически женщина не может быть отцом. Между тем, в некоторых африканских племенах имеются традиции полиандрии, когда женщина, выплачивающая за ребенка выкуп, получает статус отца. Последнее лишний раз подтверждает: личность — не внеисторический абстракт, а субъект социальности, с которым сопрягаются обозначаемые статусы, роли.

⁹⁹ См.: Андреева Г. М. Социальная психология. М.,1999.

¹⁰⁰ См.: Бронфенбреннер У. Два мира детства. Дети США и СССР. М., 1976.

132

Итак, социализация — подключение индивида к социальному опыту; средство социализации — кооперация; результат социализации — воспроизводство человеческой жизни, в каком-то отношении оказывающейся жизнью одного вечно существующего человека. Поскольку исходное и завершающее несомненно, присмотримся к опосредующему. Интересующий нас предмет таков: как в межиндивидной кооперации посредством

целенаправленных и стихийных взаимовлияний появляется

специфический субъект реальных отношений с социальной средой — личность.

Становление личности в социализации подчиняется некоему порядку законов. Взять онтогенетику: в сообществе людей плод с 16 недель реагирует на звуки родной речи. Контакт с миром начинается со слова, которое первично (при соблюдении биологической нормы) в формировании субъекта-носителя общественных отношений. Последним всецело подчинено и видовое развитие, противопоставляющее филогению человека филогении животных.

опосредовано, причем не только генетически закрепленным набором признаков, но и социальными связями. На ранних ступенях онтогенетики это — речь. На последующих стадиях это — межиндивидное взаимо-

133

действие, обмен деятельностью, формирующий чувственность, весь комплекс психических процессов, реакций. Достаточно подчеркнуть, что в момент рождения анализаторы ребенка запрограммированы на протопатическую чувствительность (скажем, зрение различает лишь контраст света и тьмы). И лишь спустя некоторое время по развитию тех же тактильных, данных в коммуникации и через коммуникацию ощущений активизируется эпикритическая чувствительность.

Биологическое обеспечение в наложении (катализация, ингибиция) на него социального в конечном итоге выступает ферментом образования энергичной среды, порождающей незыблемое завоевание развития — высокоорганизованную, обладающую психикой материю.

В фокусе наших мыслей, минуя детали, — положение, что кристаллизация психического субстрата соответствует надорганической эволюционной форме, детерминируется социальным контекстом общения — подключением индивида к общечеловеческому богатству деятельности и знания. Существо данного положения весьма условно и схематично, однако достаточно адекватно описывается языком фракталов.

многократные качественные изменения (бифуркации), через ряд опосредований (овладение наработанными в коллективном опыте коммуникативными фигурами, программами речи, мысли, действия) культивирует в организме личность. Биологическое «человек разумный» оказывается коррелятивным социальному «человек общественный, политический». Избегая многословия, апеллируем к мысли Дюркгейма, которая в соответственной редакции дает необходимое резюме: истинно человеческое не есть нечто первоначально данное. Оно — продукт коллективной истории, представляющей «идеальный предел, к которому мы все более и

134

более приближаемся, но которого мы, вероятно, никогда не

102

достигнем».

Объективным и концентрированным проявлением этого «идеального предела» в складывании опосредованного феномена социально человеческого выступает речевое общение. Появляющийся на свет обладатель телесности человек поддерживает существование некоторым ресурсом моторики — совокупностью элементарных приспособительных реакций, а) связанных с биологическими мотивами; б) подчиненных наглядным впечатлениям от среды. На завершающей стадии перинатального периода, следовательно, еще реализуются фигуры так называемой перцептивной психики, дистанцированной от собственно человеческой (сознательной) психики по показателю приобщенности к совокупному общечеловеческому опыту (знания, умения, навыки).

Не верь учению, сводящему противоположности к единству, — проницательно замечал Платон. Противоположности «животного» и «человеческого» остаются не сводимыми к единству; слиянию их препятствует социализация. Главное заключается в том, что адаптирующие телесные действия становятся социализируемыми — получают непременную и естественную языковую обработку, производящую:

— сигнификацию — знаковое кодирование реальности;

— номинацию — приведение в соответствие объектов мира словесным комплексам;

— экспликацию — введение «чистых» смыслов, значений предметов, состояний безотносительно к вещной практике;

— генерализацию — абстрагирование и экстрагирование существенных небходимых признаков, связей, имеющих самоценный, отчужденный от предметности статус;

¹⁰¹ Хрестоматия по истории психологии.

135

— категоризацию — понятийное членение, таксонирование действительности на базе информационных структур, идеальных универсалий.

Словесное выделение предметов как упорядочивающая мера, рычаг социализации, активизируя все познавательные способности (ощущение, восприятие, память, мышление, воображение),

обусловливает каскад бифуркаций от чувственного к рациональному; от предметно-вещного к информационно­идеальному, модельно-аналоговому; от осязательного к

Ильин

смысловому; от частного к общему; от индивидуального к групповому; от непосредственного к опосредованному; от инстинктивного к целеобразовательному.

Указанная совокупность переходов, однако, интонирует более объемный переход от действия к деятельности. Первое от второго, подчеркивает А. Н. Леонтьев, отличается тем, что «предмет, на который оно направлено, не совпадает с его мотивом. То и другое... разделено. Мотив, побуждающий действие, лежит в предмете (совпадает с ним) той деятельности, в которую включено данное 103

действие».

Механизм очеловечения через социализацию понимаемый как накопление в историческом развитии коллективного знаково­символического, понятийно-информационного опыта выглядит так.

Соматическая плоскость: нервные узлы (ганглии) — ствол головного мозга, подкорковые узлы (таламостриальная система), лимбическая кора — новая кора больших полушарий.

Поведенческая плоскость: инстинкты — рефлексы — лабильные рефлексы — экстраполяционные рефлексы (инструментальные, оперантные условные рефлексы) — антиципирующее интеллектуальное поведение — ориентировочная деятельность — ручное мышление — символическая репрезентация — идеальное распредмечивание —

¹⁰² Леонтьев А. Н. Философия психологии. М., 1994. С. 49.

136

целеполагание — саморегулирущая деятельность — гарантированное индивидуально-изменчивое поведение.

Глоттогенетическая плоскость: дословность (имитация, суггестия)¹⁰⁴ — артикуляция, номинация, категоризация (вызывание существующего в языке) — монологическая речь — диалогическая речь.

Психическая плоскость: сенсорная психика — перцептивная психика — сознательная психика.

Коммуникативная плоскость: дописьменность (устно-слуховая коммуникация) — раннеписьменность — письменность (визуально­графическая коммуникация) — послеписьменность.

В пределах оконтуренной таким способом социализации как овладения символико-семиотическим, коммуникативным опытом, являющимся предпосылкой освоения общечеловеческого опыта, получает уточнение проведенное различение понятий «человек», «индивид», «личность».

«Человек» — носитель генотипически и фенотипически

детерминированных характеристик — соматическая конституция, тип нервной системы, темперамент, динамические силы биологических потребностей, аспекты, задатки, наклонности, знания, умения, навыки.

«Индивид» передает идею неповторимости, неделимости, целостности данной человеческой особи, отличающей ее от иных представителей вида.¹⁰⁵

«Личность» — системное «сверхчувственное» качество,

возникающее вследствие вовлечения индивида в контекст общественных связей. Личность — индивид общественный, общающийся. Быть личностью — значит вступать в диалог,

общаться диалогически. Когда диалог кончается, кончается общественное, кончается личность.¹⁰⁶Стихия

104

Доречевой опыт, постулированный «новым учением о языке», «палеонтологией речи» Н. Я. Марра, протаксисом и паратаксисом Г. Салливана, не реален.

¹⁰³ Подр.см.: Леонтьев А. Н. Избранные психологические произведения. М., 1983. Т.1. С. 76-96; Т.2. С. 186-229.

¹⁰⁴ См.: Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972. С. 434.

137

личностного — бытие коллективно значимое, выразительное, побудительное, сообщающееся. Благодаря приобщенности к данной стихии и должно судить о природе человеческого индивида как личности.

Не существует личности вне и помимо ее роли в системе конкретных социальных общностей, начиная от стада и кончая национальным государством. Личность поэтому есть общественный статус, обусловленный местом, функцией, ролью индивида в групповом целом. Место человека вообще — «всегда открыто». Место же конкретного человеческого лица — «всегда занято». В том смысле, что, реализуя себя в пространстве пересечений социальных последовательностей, оно оказывается

опосредованным.¹⁰⁷ Опосредованным столь мощными

коллективными началами, как мышление, экзистенция, труд, язык.

Социальная опосредованность — центральное ядро социализации, за границами которого обсуждение проблем личностного не получает продолжения, обессмысливается. Доктринация тока социализации предполагает осмысление ее двойственности: социализация есть формирование предпосылок включения лица в круг межсубъективных отношений и одновременно условий выключения лицом себя из этого круга (собственная стратегия участия, вменяемость, неподопечность). В первом случае имеет место аккультурация, во втором — индивидуация.

5.4.2 Аккультурация

Объемный процесс овладения достижениями человечества, культивирование в индивиде исторически сформированных гуманитарных качеств. Рычаги аккультурации — воспитание, обучение, стихийное жизненное влияние, погружающие индивида в иерархию диспозиций, осуществляющих регуляцию его самопроявлений в зависимости от приобщенности к социокультурному опыту.

¹⁰⁵ См.: Шкуратов В. А. Историческая психология. М., 1997. С. 357.

138

Феноменология характеризуемого явления включает множество процедур и приемов, нормирующих мотивацию, сообщающих сапиенту фундаментальную ориентированность:

— подражание — следование каноническим примерам, образцам действия;

— стереотипизация — связывание людей референтными отношениями (отношения значимости), инициирующими, корректирующими поведение, самооценку;

— атрибуция — помещение воспринимаемых явлений в

социально значимую смысловую систему «как можно», «как должно»;

— идеальность — развернутая сетка понятий «совершенного», инициирующего схему идеального «Я».

За исключением наиболее элементарного подражания, материализующегося на ранних фазах личностного развития (младенчество, дошкольный возраст), иные формы аккультурации, соответствуя рефлективному уровню, поставляют истины, которые не видятся, не демонстрируются, не показываются. Они вытекают из способа жизни, принятого людьми мироотношения. Как отмечал Шестов, это истины такого же порядка, что истины о бессмертии души, боге. Нельзя утверждать, будто о них нельзя говорить, — можно, но именно тогда, когда о них не спрашивают, не пытаются делать очевидными. По своей природе они не могут и не хотят быть очевидными.'⁰⁸Подобные истины идут от практического разума, экзистенциальной убежденности; законность их в жизненной глубине, откровении (проповеди, исповеди), а не доказательстве.¹⁰⁹

¹⁰⁶ См.: Шестов Л. Власть ключей. Берлин, 1923. С. 81.

¹⁰⁷ См.: Проблемы методологии. Самара, 1998. С. 53-63.

139

5.4.3 Индивидуация

Индивидуальная личность — не внеисторический абстракт, а субъект социальности. Между тем она и не аморфный репрезентант отчужденной общественной организации, живущий на публику, для публики, за счет публики. Будучи общественно универсальным, человеческий индивид личностен. Будучи персонально уникальной, человеческая личность индивидуальна. Индивидуальность выражает качество социально удостоверяемых отличий (анатомо­физиологических, перцептивных, ментальных и т.д.) человека от других людей. Индивидуальность сказывается в своеобразии соматических, психических, интеллектуальных потребностей и способностей социализированных лиц, в их неравнодостойности как единиц самоценных, автономных. Отстаивание индивидуальности, на поверхности осознаваемой как свойство иметь собственное лицо, является мощным стимулом противостояния порочным технологиям унификации людей в общество, превращению «Я» в «МЫ», тиражированию безлико­безвольных раболепных «штифтиков».

Инстинкт не дает человеку «что нужно»; традиция не дает человеку «что должно». И то, и другое поставляет ему личностная трактовка «Я», содержащая мобильное знание того, каково «Я» есть, каким оно может, хочет, должно стать, как его воспринимают люди, а оно их, в чем состоит смысл, назначение, призвание его существования, каковы принципы работы над собой, пути совершенствования. Данные познавательные, эмоциональные, поведенческие комплексы, увязанные в систему персональных ценностей, оценок, целей, и образуют концепцию «Я», выступающую его самосознанием. Самосознание есть персональная представленность «Я» («Я» — образ) в себе самом как водящей субстанции, имеющая статус регулятивного принципа частной жизни, самоконтролирующей силы духа¹¹⁰. Как ответственная

участность самосознание — стер-

¹⁰⁸ См.: Спиркин А. Г. Сознание и самосознание. М., 1972.

140

жень поддержания единства личности, внутренней устойчивости, самосогласованности проявлений «Я».

Регулирование комфортности, достойности, равновесия, чистоты, просветленности пребывания лица в сообществе лиц через призму «Я»-концепции производится в результате самооценки, выполняющей функций защитного механизма личности.

5.4.4 Самооценка

Единый контролирующий механизм, отвечающий за реальную способность критического квалифицирования личностью собственных потребностно-мотивационных состояний, уровней притязаний с целью сличать, корректировать, обдуманно действовать, достигать планируемых результатов. Функции самооценки — самопонимание, самоуправление, самоуправление, самосохранение за счет динамизации личностно-мотивационной сферы, преобразования потенциальных возможностей

самополагания, трансформации принятых ценностей, осуществленных реализаций. Стимулирующие формирование позитивных качеств, предупреждающие расстройства сознания и поведения, препятствующие саморазрущению, самоутрате личности средства самооценки вариантны. В ситуации эмоциональной неустойчивости, остроты поддерживать приемлемый потолок самоуважения, реорганизовывать «Я» концепцию, демпфировать конфликты, повышать адаптацию индивидуальности к собственному внутреннему миру¹¹¹позволяют:

— дискредитация — ослабление критичности в самооценках;

— идеализация — преодоление некритичности в самооценках;

— проекция — самооправдывающий перенос на иные лица собственных качеств;

¹⁰⁹ Подр. см.: Грановская Р. М. Элементы практической психологии. Л., 1985.

141

— идентификация — самооправдывающий перенос на себя субъективных качеств иных лиц;

— переоценка — прерыв неопределенностной в персональном плане деятельности с уточнением диспозиций, выработкой тактики преодоления неопределенностей;

— стимуляция — самовозвышение, самонацеливание на достижение труднодостижимого;

— регрессия — самопонижение, самонастраивание на переход к более элементарным типам деятельности;

— отрицание — пренебрежение негативно значимой информацией, подрывающей высоту самооценок;

— вытеснение — нарочитое устранение из фокусов сознания неблагоприятных побудительных причин, травмирующих поводов с подменой их благоприятными;

— рационализация — маскировка истинных мотивов поведения, ретроспективный самоанализ с приписыванием самопроявлениям прошлого респектабельного толкования;

— замещение — разрядка внутреннего напряжения через перевод деятельности из нереальной (недоступной) сферы в реальную (доступную);

— изоляция — локализация, блокирование в сознании негативных (тревожащих, разбалансирующих) стимулов.

Задача указанных питающих самооправдание, способствующих поддержанию самоуважения компенсаторных механизмов, реализующихся через такую форму внутреннего опыта, как вяжущая способность души к самопостижению (экзистенциальная рефлексия), — восстановление деформирующейся «Я» концепции; преодоление внутренних провалов, кризисов; стимуляция самосовершенствования. Когда, по закону Паркинсона, нельзя выиграть, нельзя проиграть, нельзя остаться при своих, — возможно

142

преодолевать себя, что и конституирует индивидуальность как свойство личности не совпадать с собой до конца, «существовать в зазоре между разными «я» внутри целостного «Я» и быть поэтому до последнего вздоха способным перерешить себя и свою судьбу».¹¹²При позитивном исходе достигается полнота интеграции «Я» с обществом повышается адаптация, прогрессируют вовлечение, участие. При негативном исходе пышным пустоцветом расцветает отчуждение.

5.4.5 Отчуждение

Под отчуждением в самом широком смысле понимается объективный социальный процесс превращения как деятельности человека, так и ее продуктов в самостоятельную, довлеющую над ним, враждебную ему силу.

Согласно распространенной интерпретации, отчуждение — универсальное негативное (критическое) понятие, аккумулирующее несовершенное в эстеблишменте, что препятствует полноте проявления индивида, — оскопляет, сковывает его самодеятельность, оказывает на него нежелательное воздействие. Преодоление отчуждения в этом случае усматривается в достижении такой фазы общественного развития, где человек становится высшим существом для общества и человека, иначе говоря, где в полной мере воплощаются основные принципы гуманистической философии. Социально-политическая

спецификация этих взглядов приводит к модели коммунизма, опирающейся на образ исторического скачка из царства необходимости (вещественности, частичности) в царство свободы (креативной универсальности), которое de facto — обеспечивает простор самореализации и в силу этого упраздняет объективные основания отчуждения.

Подобная интерпретация основательна в части фиксации негативного в совокупности условий человеческого

¹¹⁰ Одиссеи. Человек в истории. М., 1990. С. 63.

143

существования, однако утрачивает солидность в части раскрытия механизма средств достижения программного положительного идеала.

Гораздо более глубока иная интерпретация, трактующая отчуждение через призму реальных диспозиций индивида и предпосылок их материализации в зависимости от обстоятельств. Такой подход изначально связывает отчуждение не с понятием некоей порочности общества, обусловливающей самоутрату личности, а с понятием потенциальности личности и социального антуража обеспечения, поддержания ее самоотдачи. Лейтмотивом здесь оказывается не универсальное освобождение человека, а созидание человечности.

Предпочтительность данной позиции в большей определенности. Дело в том, что адепты традиционной линии встречаются с трудностью regressus ad indifinitum. Им вновь и вновь приходится решать, от чего в очередной раз требуется освобождать человечество по ходу обретения им состояния полной свободы. Так, критика рыночного хозяйствования, стимулирующая национализацию, обобществление средств производства, вроде бы является шагом в преодолении одной из форм отчуждения, однако индуцирует иную ее форму. Огосударствление собственности и связанная с ней повальная бюрократизация отчуждает трудящихся от управления. Критика бюрократизма, побуждающая к преодолению этого типа отчуждения в переходе к самоуправлению, порождает проблемы машинерии нетворческого труда (как демонстрирует опыт югославских предприятий и израильских кибуцев). Даже ультрарадикальная анархистская критика властно­государственной организации общества, казалось бы, предусматривающая элиминацию всех и всяких модификаций отчуждения, и та не является неуязвимой. При наличии национальной, этнической, социальной, классовой, религиозной разобщенности, противосостояния систем, блоков, образов жизни без властно-государственных регулирований не обойтись. А значит, не избежать и отчуждения. Таким образом, не вполне ясно, как следует освобождать человече-

144

ство, чтобы на промежуточных фазах его движения к царству свободы преодоление зависимости от одного не влекло бы еще более изощренной зависимости от другого.

Отсюда, проблема отчуждения есть не проблема описания предела несовершенной предыстории человечества, за которой — сфера всесовершенной истории. Это, следовательно, не проблема дескрипции общества без классов, государства, централизованной координации, профессиональной политики, аппарата принуждения и т.д., что в принципе генерирует нежелательные моменты нашей жизни. Проблема отчуждения — это проблема оптимальных возможностей человеческого существования, проблема

институциализации таких публичных структур, которые оказывают этому максимальное содействие.

В свете сказанного излишне придавать отчуждению узкоклассовую окрашенность, связывая его впрямую с «непримиримостью» отношений господства и подчинения, с обусловленной частной собственностью эксплуатацией большинства (трудящихся) меньшинством (собственниками средств производства), стихийностью совокупной общественно-

производительной деятельности, конкуренцией, засильем товарно­денежных отношений и т. п. На деле отчуждение — многомерное явление, отличающееся амбивалентностью. С одной стороны, оно выступает исторически закономерным процессом развертывания человеческой деятельности и связано с объективными механизмами ее целеполагания в общественном разделении труда, с опредмечиванием, получением конечных результатов социального производства, необходимых для бытия людей. Корни отчуждения поэтому в самой социально организованной деятельности, предусматривающей обособление на основе разделения труда, освоения и присвоения его продуктов в ходе отправления индивидами жизненно важных функций; при определенных обстоятельствах это обособление может приобретать самостоятельное, самодовлеющее значение с характерным выводом результатов деятельности из-под контроля человека и с характерным же порабощением и закабалением его. В дан-

145

ном контексте уместно говорить об: 1) отчуждении деятельности — опустошение и обеднение труженика в процессе труда; 2) отчуждении условий деятельности от деятельности — противостояние предпосылок труда (собственность на средства производства, управление, организация труда) субъекту труда; 3) отчуждении результатов деятельности от субъекта деятельности; 4) отчуждении теории от практики, порождающее отклонение в сознании и поведении членов общества; 5) отчуждении социальных структур, институтов от трудящихся — противостояние государственно-бюрократической машины рядовым гражданам.

С другой стороны, отчуждение как дериват соответствующего типа социальных взаимодействий на основе господства овеществленного труда над живым трудом, где отношения между людьми подменены отношениями между вещами, имея в виду деперсонализацию человека, неизбежную фетишизацию предметного мира и т. д., — отчуждение становится субъективным феноменом, сопровождаясь возникновением совершенно специфических личностных эффектов и ощущений, таких, как апатия, одиночество, равнодушие, подозрительность, анемия, растерянность, отчаяние и т. п.

Таким образом, нарушение целостности сущностных сил человека вследствие возникновения и разрастания многочисленных паразитирующих надличностных образований (хозяйственные, социальные, правовые, идеологические институты и конструкции), отторгающих его от непосредственного использования плодов своих творческих усилий, управление ими, отсутствие или разлад компенсаторных функций истеблишмента, призванных

гарантировать самоотдачу личности и нейтрализовывать ее самоутрату посредством поддержания высокого социального реноме индивида, которое обеспечивает ему внутреннее удовлетворение, ведет к разбалансу жизненного процесса, возникновению чувств неудовлетворенности, страдания, что является мощным ферментом торможения собственного волеизъявления и совершенствования. В этом отношении отчуждение воплощает беспрестанное установ-

146

ление пределов индивидуального развития, вызывает

деградацию личности.

5.4.6 Социальная ориентация личности

Набор преимущественных интенций, включений, типов поведения, общения, взаимодействия людей, выражающих их местоположение, причастность к определенным корпоративным связям. Многообразие самоактуализаций индивидуальных общественных существ вполне соответственно описывается оппонирующей трилеммой: конформизм («Я» встраивается в ценности, отстаиваемые «иными»; «Я» хочет того, что и другие) — тоталитаризм («Я» подчиняется враждебным себе ценностям; «Я» делает то, что другие требуют от него¹¹³) — гуманизм («Я» — носитель самозаконных ценностей; «Я» реализует себя как

свободное существо, методически трудящееся над возможным приближением к систематическому единству автономных высоких целей ).

Конформизм.Несамодостаточная смысложизненная линия с характерной податливостью, предрасположенностью к приятию, исповеданию внешних установок, навязываемых извне образов, правил, действий. Конформная индивидуальность прямо противоположна личной неповторимости. Индивид, который держится обособленно, не «со всеми», не «в компании», не желает «играть по правилам», встречает к себе настороженное отношение. Поиск собственной значимости, по этой причине, ограничивается здесь узким промежутком между порядком и сумасшествием. Роль первого играет лишенное структурного понимания слепое подстраивание под групповые шаблоны, штампы; тогда как роль второго — инициатива независимого целеполагания, автономия экзистенциального воления. Конформист живет не ради жизни, а ради ее благ. Перефразируя Ортегу, можно сказать так: вечно заемная,

¹¹³ См.: Франкл В. Человек в поисках смысла. М., 1990. С. 25.

¹¹⁴ См.: Наторп П. Социальная педагогика. Спб., 1911. С. 186.

147

несамостоятельная единообразная материя, увлеченная вихрями, несущимися по избитым траекториям коллектива, — тема истории существования конформиста.

Различают внешний и внутренний тип конформности. Внешний тип — принудительная корпорация, осуществляемая за счет деперсонализирущих санкций, авторитарного давления.

Внутренний тип — автоматическая солидарность «Я» с «МЫ» на базе повышенной внушаемости, подчиняемости. Утрачивая способность быть «господами самих себя», индукторами независимого целеполагания, оба типа подчинены силе обстоятельств, мечутся «туда — сюда, как туча комаров» (Кант).

Онтология жизни «от подопечного лица» весьма скудна, бедна, практически полностью покрывается ситуацией трех досужих воль в чистом поле: «хоть туда, хоть сюда, хоть инаково» (Даль).

Первая воля — тело: зов природной цельности, гимн ареалу естественного обитания, череде метаболических циклов. Если нет ничего иного, ограничься поверхностью, — рекомендовал Гоголь.

Как возложенная на себя обязанность поглощенность телом сама по себе курьезна, давая юмор характеров (Диккенс) или обстоятельств (Джером К. Джером). Угождайте «телу лишь настолько, — назидает Сенека, — насколько нужно для поддержания его крепости, и такой образ жизни считайте единственно здоровым... Слишком многое порабощает раба собственного тела — того, кто слишком за него боится и все мерит его меркой... Чрезмерная любовь к нему тревожит нас страхами, обременяет заботами, обрекает на позор... к тому же груз плоти, вырастая, уплетает дух и лишает его подвижности... тело, хоть без него и не обойтись, для нас более необходимо, чем важно...»¹¹⁵

Вторая воля — дух: человек как «создатель создателя» руководствуется заветом древних, «Воздыми дух свой! И ни на чем его не утверждай». «Если в человеке естествен-

¹¹⁵ Сенека. Нравственные письма к Луцилию. М., 1977. С. 14, 25, 28, 43.

148

ность побеждает культуру, — подчеркивает Конфуций, — он становится дикарем, если же культура побеждает естественность, он становится... книжником. Только тогда, когда культура и естественность в человеке уравновесят друг друга, он становится благородным мужем».

Третья воля — дело: нескончаемые поиски собственной значимости в масках Homo farber, Homo lucrans, Homo ludens. Утверждение не по принципам, а по прецедентам, однако, чревато хорошо известным изъяном не жизни дела, но жизнью делом. Последнее инспирирует конфликт самооценки. С одной стороны, «Я» как творец в своем величии уподоблен богу. С другой стороны, ввиду недостижения органичного «чувства свободы», т. к. бог судит «Я» не как бог, а «как человек, которого поглотила пучина», «Я» ровно ничего не значит: «мало что изменилось бы в мире, если бы я никогда не существовал».¹¹⁶

Тоталитаризм.Анатомия экзистенциального измерения тоталитаризма предельно проста: тиски беспощадного государственного давления и принуждения гражданского общества и личности усиливают процессы атомизации, овеществления человеческого существования. Административно-командная регуляция всех форм участия народных масс в творении общественной жизни, отлучение трудящихся от полноты информации, культуры означали десикацию индивида, невозможность его свободного саморазвития на основе персонального выбора, призвания, стиля жизни. Если квалифицировать характер жизнедействия человека при тоталитаризме, то правильно выделять такие линии, как, апологетизм, героизм, аутизм.

Апологетизм.Общественная роль и самый социально­психологический типаж людей, подпадающих под эту линию, вопреки ожиданиям, однородностью не отличаются. Здесь обосабливаются малые группы (А) клевретов (штатные функционеры высшего ранга); (Б) выдвиженцев (проводящие линию кадры режима); (В) пособников-коллабо-

¹¹⁶ Моэм С. Избр. произв. в 2-х т. М., 1973. Т. 1. С. 383.

149

рационистов (охранка, сикофанты, стукачи, осведомители,

наушники, филеры); (Г) искренние энтузиасты (рядовые граждане, по природе оптимисты, завороженные масштабом, громадьем «наших» планов).

Группа А. Непроницаемая каста «чистых продуктов эпохи» «синих пакетов», верящих, что за Вождем — великая Идея, и заставляющих послушный «поток масс» беспрекословно служить ей. По выражению Л.Баткина — это «деклассированные люди, сбившиеся в стаю, в новый класс «руководителей». Они ничего не умеют и толком ничего не знают, но умеют «руководить». Они составители проскрипционных списков, организаторы «кампаний» и «мероприятий», скромные в быту владельцы «госдач», владельцы государства Российского, ораторы и молчуны, истеричные и непроницаемые, с усиками и без, с шевелюрами и наголо обритыми черепами, они, окружавшие Хозяина «соратники», будь то сластолюбивый Берия, эта Синяя Борода Политбюро, или канцелярист Молотов (и тоже палач — все они палачи): хитрый Микоян или простой, как правда, Буденный, разбиравшийся только в лошадях; незапоминающийся Шверник и столь же незапоминающийся, но подмененный в люльке лживой легендой Ворошилов; цепной пес Мехлис, мертвенный кадровик Маленков и грубый, шумный Хрущев; мясник Каганович и «всесоюзный староста» «Калиныч» из папье-маше; и прочая, и прочая, — все они абсолютно похожи в одном, все органически, вызывающе, жутко неинтеллигентны, не в ладах с русским языком, все они специфически пригодны только для того, чтобы руководить, и притом только в этом сталинском люмпен-государстве»."⁷ Типичный представитель этой группы — персонаж романа В. Гроссмана «Жизнь и судьба» Дементий Трифонович Гетманов, — человек, облеченный доверием партии. «Доверие партии!» — Гетманов знал великое значение этих слов. Партия доверяла ему! Весь его жизненный труд, где не

¹¹⁷ Осмыслить культ Сталина. М., 1989. С. 47.

150

было ни великих книг, ни знаменитых открытий, ни выигрышных сражений, был трудом огромным, упорным, целеустремленным, особым, всегда напряженным, бессонным. Главный и высший смысл этого труда состоял в том, что возникал он по требованию партии и во имя интересов партии. Главная и высшая награда за этот труд состояла лишь в одном — в доверии партии.

Духом партийности, интересами партии должны были проникаться его решения в любых обстоятельствах, — шла ли речь о судьбе ребенка, которого определяют в детдом, о реорганизации кафедры биологии в университете, о выселении из помещения, принадлежащего библиотеке, артели, производящей пластмассовые изделия. Духом партийности должно быть проникнуто отношение руководителя к делу, к книге, к картине, и поэтому, как ни трудно это, он должен, не колеблясь, отказаться от привычного дела, от любимой книги, если интересы партии приходят в противоречие с его личными симпатиями. Но Гетманов знал: существовала более высокая степень партийности: ее суть была в том, что человек вообще не имеет ни склонностей, ни симпатий, могущих вступать в

противоречие с духом партийности, — все близкое и дорогое для партийного руководителя потому и близко ему, потому только и дорого ему, что оно выражает дух партийности».¹¹⁸

гетманов... гетмановы... Гроссман показывает этих людей, как будто таких искренних в служении идее, но людей двойного сознания. Самым удивительным, — можно обобщить рассуждения автора, — было то, что они, казалось, оставались самими собой и когда требовали плана с секретарей райкомов и срезали последние граммы с колхозных трудодней, и когда занижали зарплату рабочим, и когда требовали снижения себестоимости, и когда повышали розничные цены, и когда, растроганные, говорили с женщинами в сельсовете, вздыхая об их нелегкой жизни, сокрушались по поводу тесноты в рабочих

¹¹⁸ Гроссман В. Жизнь и судьба. М., 1990. С. 77-78.

151

общежитиях. Базис точно подмеченной Гроссманом их двойственности — когнитивный примитивизм (одномерная модель мира в партийно-классовом свете), который являл сплав отчасти сакрализации предначертаний самодержца, отчасти инстинктов самосохранения сведущих лиц, представлявших всю беспощадность действия тоталитарной машины, и который (привитивизм), прибегая к парафразу мысли В. Ланщикова, заставлял лицемерить, спекулировать на покорности и доверии трудящихся не столько к людям линии, сколько к Линии, верность которой они (номенклатурщики) как бы собой воплощали.

Довольные жизнью, имеющие доступ ко всем благам от заезжавшего через окно на коне в загородный дом Ворошилова до бросавшего жене в лицо апельсиновые корки и окурки и пускавшего в лицо сыну Васе табачный дым подгулявшего Сталина, за редким исключением оставались они слабыми, мелкими, малоспособными, дешевыми, полуобразованными, бесцветными, грубо идеологичными совчиновниками, склонными к тривиальному бытовому хамству.

Группа Б. Типичная серократия (Баткин) — «чиновники вчерашнего и сегодняшнего дня», «дельцы и пошляки», «не знать и не простонародье; не звери, не комья земли, не обрывки тумана, не осколки планет, не демоны и не ангелы»,¹¹⁹по выражению Гоголя, «метущие свой кусочек улицы». Люди, во имя социальной роли утратившие яркость, личностность, оригинальность. Тургеневский Гамлет Щигровского уезда не мог избавиться от душевном муки, идущей от понимания того, что он — не оригинальный человек. Не то представители новой молчалинской страты — раритеты советской генерации управленцев — всякого рода назначенцы и выдвиженцы.

Безликие, местечковые угрюм-бурчеевы, некомпетентные ни в чем, но мобилизованные и призванные партией, обретавшие вдруг компетенцию во всем, ломатели дров,

¹¹⁹ Блок А. Искусство и революция. М., 1979. С. 351.

152

головотяпы, они были абсолютно свободны от комплексов, не испытывали неудобств от собственной внутренней ущербности. Поднятые на свет божий политической трескотней, эффектами «барабанного боя», всю свою отданную служению делу партии

жизнь они употребляли на ведение до мозга костей фискального курса «Даешь!» Склонные к коридорным играм, нашептываниям, подсиживаниям, возне по добыче наград, выбиванию привилегий представители этой группы — плоть и кровь аппарат-чины.

Тревогу относительно засилья последней один из первых (хотя не бескорыстно) забил Троцкий, 8 октября 1923 г. обнародовавший опасения в нашумевшем письме ЦК. Аналогичную озабоченность выразили и 46 большевиков (среди них — Пятаков, Преображенский, Косиор, Осинский) в коллективном обращении в высший партийный орган, где отмечалась порочность административно-командных орграспределительных методов деятельности, когда люди на места (без выборов) подбирались и назначались центром, а затем в свою очередь избирали центр. Что сталось с ними, как со всеми, кто позволял сметь свое суждение иметь, мы знаем.

Неумолимый молох кулуарного назначенства, «жестко огосударствленный, устрашающе массовый и безличный, полностью идеологизированный и квазиполитизированный, разворачивающийся в условиях нарастающего тоталитаризма, коллективизации, террора»,¹²⁰продолжал тем не менее делать свое дело. Сотни тысяч «спецов» были выброшены из армии, госаппарата, промышленности, тонкий слой профессиональных революционеров был рассеян и уничтожен. Ставшая экс-массовой партия засосала в себя выдвиженцев, которые «вверх вызывались, кое-как подучивались, сортировались, истреблялись, набирались по новому призыву, обрабатывались, устрашались, натаскивались на лозунги и установки, обучались слепому по-

¹²⁰ Осмыслить культ Сталина. С. 48.

153

слушанию и вере, исполнительности и самоуверенности, и готовности к расправе», — так формировались миллионные ряды сталинской команды.¹²¹

Доля образованных, интеллигентных лиц в ней катастрофически редела. На XIV съезде ВКП(б) делегатов с высшим образованием насчитывалось 5,1%. Удельный вес большевиков с дореволюционным стажем к 1928 г. составлял 1%.

Малограмотные люди одобряли малограмотные действия. Произошло то, от чего предостерегал Плеханов: центр партии съел партию. Без свободных выборов, без неограниченной свободы печати и собраний, без свободной борьбы мнений, — указывала Р. Люксембург, — жизнь отмирает во всех общественных

учреждениях, становится подобием жизни, при котором действующий элемент лишь бюрократия.

Так и случилось. Аппаратные зубры и волки — сангвиники, жизнелюбы, лукавцы, а также истеричные злобные фанатики, тупые исполнители и тьма-тьмущая человеческой дряни всех сортов, перенесшие на Вождя свою преданность партии, обрубили в себе и во всех все, кроме пользы Общего Дела; не профессионалы, не политики, не работники, не интеллигенты, а «кадры», — эти-то люди должны были и в действительности «решали все».

Группа В. Слой среднемелких прихвостней, держиморд режима, ревнительных малютскуратовых, давителей всех и вся. Духовные и

физические каратели, вертухаи, откровенные садисты, нравственные выродки, перерожденцы, забывшие, что произошли от людей, рабы, в своем заплечнодельстве упивающиеся рабством, мясники, психологические уроды, те, кто воочию — весомо, грубо, зримо демонстрировал, «сколько весит наше государство», — всякие там Мироновы, хваты и иже с ними, точно губки впитавшие весь ужас, смрад, боль сталинской эпохи.

Существование данных псов предопределяется логикой общественных отношений тоталитаризма главным обра-

¹²¹ Осмыслить культ Сталина. С. 48.

154

зом тем, что аппарат здесь не управляет, а властвует, и что социальная техника здесь рассчитана на «возможность чудес» — выполнение (теперь-то мы знаем какое!) тех же пятилеток в 2 или 3 года (к чему тогда Госплан?!.) и т.д. Поскольку жизнь, избегающая чудес, в маниловские прожекты аппаратчиков не укладывается, надо что-то делать — успокаивать народ, объяснять ему, что да как, искать виноватых. Тут-то и требуются услуги натасканных в зубодробительстве шестерок, вершащих суд неправедный, набрасывающих на массы узду покорности и страха.

Представители группы, таким образом, — опричники

тоталитаризма, чьими кровавыми руками непосредственно отправляется культ не знающей ни юридических, ни этических барьеров репрессивной центральной власти. В социологическом отношении они играют роль своеобразного социального буфера, разделяя слуг народа и народ и делая абсолютно недосягаемыми, закрытыми. Первых для второго и полностью досягаемым, открытым второй: для первых.

Группа Г. Говоря о данном общественном слое, правильно подчеркнуть некую двойственность социально-психологического измерения обсуждаемого предмета. С одной стороны, — рекордизм, первопроходчество, воодушевляемый, мотивированный порыв («мы рождены, чтоб сказку сделать былью!»), езда в светлое незнаемое, атмосфера подъема, завороженности, которая, по словам Л.Я.Гинзбург, позволяла жить, повышала тонус, была подлинной, искренней — у массового человека и у самых изощренных интеллектуалов.¹²²

Что питало энергетику активизма тех дней? Как представляется, — чувство сопричастия грандиозной социальной утопии, невиданной дотоле попытке при опоре на силу, натиск, действие, самоутверждение перекроить мир на началах свободы, равенства, справедливости. Магия преобразования — подлинный контекст жизни того

¹²² См.: Гинзбург Л. Я. Литература в поисках реальности. Л., 1987. С. 318.

155

времени. Человек видел в себе титана, которому — все по плечу. И многочисленные техницистские, космистские утопии

обсуждаемого периода — достоверное, точное тому свидетельство. Не песни, не религия, не музыка — а «шеренги и толпы станков, подземные клокоты огневой печи, подъемы и спуски нагруженных кранов, дыханье прикованных крепких цилиндров, рокоты газовых взрывов и мощь молчаливой прессы» (А. Гастев), — вот ценности и

ордена, поднимаемые на щит действующей тогда идеологии.

С другой стороны, — репрессии, манекеншина, ритуальность, пропагандистская обработка, лакировка, насаждение грез, снов, мифов, оболванивание, запугивание, нажимные, надрывные механизмы поддержания «народного порыва».

Так что на вопрос: сколько было энтузиастов, т.е. за вычетом: 1) процента участников индустриальных сталинских строек, всех «Магниток», дорог, рудников и пр., составленных из заключенных Гулага: 2) раскулаченных; 3) бежавших в бараки, на «стройки социализма», спасаясь от деревенского голода; 4) оставшихся на селе работать за «галочки», а затем просто не могущих бежать за отсутствием паспорта, — за вычетом всех этих на поставленный вопрос, сколько из них («энтузиастов») было людей искренних, по убеждениям готовых строить и «за ценой не стоять», на этот вопрос дать ответ мы не решаемся.

Героизм. Использование понятий, подобных данному, естественно, требует сугубой ответственности. Поэтому для упреждения недоразумений уточним: понятие «героизм» употребляется нами не как оценочное, а как типологическое, — оно обозначает специфический стиль, характер поведения членов общества.

Герой — человек, способный преодолевать конечность, ограниченность за счет предельной мобилизации собственных ресурсов в решении неординарных, в полном смысле слова непосильных задач. Быть суперменом и одновременно героем нельзя. Герой — человек рядовой, однако, действующий за гранью возможного.

156

Некогда в порыве отчаяния Чернышевский утверждал: в России

— сверху донизу — все рабы. В подобной универсальной редакции эту мысль как адекватную, разумеется, принять невозможно. Верно: в России рабов много, но отнюдь не все — рабы, о чем мы узнаем, в том числе, и сегодня.

Вакханалия насилия, прибегая к слогу Солженицына, канализация лагерного социализма, заглатывающая и переламывающая «простых советских людей», и та не разлилась по стране сплошным безнадежным половодьем рабства. В безбрежных потоках надломленных попадались ручьи, ручейки, ручеечки, капельки несгибаемых, кто не жертвовал самостью, находил внутреннюю способность противостоять жесткой и жестокой агрессивной тоталитарности. Сохраняя достоинство, честь, свободу совести, несгибаемые становились оплотом оппозиционерства — неравной, заведомо обреченной, а потому в высшей степени героической борьбы с властью.

Тоталитарное общество гомогенно лишь на поверхности. В чреве же его — бурление. И у сталинизма были противники. В политике

— участники и представители «антипартийных» блоков, делегаты XVII съезда ВКП(б), голосовавшие против «гения всех времен и народов», Раскольников, Рютин...; в литературе — Платонов, Зощенко, Булгаков, Мандельштам...; в науке — Вавилов, Рапопорт...; в армии — Тухачевский, Гамарник, Рычагов...; в молодежной среде — деятели воронежской организации...; позже —

диссиденты, правозащитники, катализирующие «выдавливание из каждого из нас раба» (Сахаров, Григоренко, Галич, Габай...). За что ратовали антитоталитарии? В политике за избавление от двух напастей. Внизу — от власти тьмы, вверху — от тьмы власти. Для оптимального движения, как известно, нужны парус и руль. У нас был, а во многом и остается один руль — сплошное (и малокомпетентное) руководство. Культ власти, парализовавший животворные процессы самоорганизации общества, повлек у нас:

— внизу — распад производительного, продуктивного потенциала, о чем свидетельствует отсут-

157

ствие заинтересованности в труде (последняя выполненная пятилетка — восьмая); — вверху — вседозволенность,

бюрократизацию, сословность, иерархизацию: как и предвидел Бакунин, бесконтрольное правящее меньшинство представляет не народ, а себя и свои притязания на управление народом, мало- помалу оно превращает его в «управляемое стадо».¹²³(Уже в 1939 г. Троцкий отмечал, что в СССР верхушка, составляющая 11—12% населения, получает около 50% национального дохода. В США же высшие слои, насчитывая 10% населения, получают приблизительно 30% национального дохода.) В экономике — за многообразие форм собственности, внедрение олигополистически- конкурентных начал, отмену эгалитаризма, милитаризации трудовых отношений, развитие системных признаков товарного производства — рынка, торговли средствами производства, ориентации на прибыль, свободу ценообразования. Хозяйственным оплотом тоталитаризма была и остается государственная монополия в производстве. Осознавший это горячий поборник последней Троцкий вынужден был изменить взгляды. Он признавал: «В стране, где единственным работодателем является государство, оппозиция означает медленную голодную смерть. Старый принцип

— кто не работает, тот не ест, — заменяется новым: кто не повинуется, тот не ест». Отсюда, если залог человечности — демократизм, если залог демократизма — свобода, то залог свободы

— экономическая независимость.

В науке — за интеллектуальную свободу. Гносеологический стержень интеллектуальных занятий — начало достаточного основания, следование которому позволяет с

¹²³ Бакунин M. А. Избр. Соч. M., 1919-1920. Т.1. С. 294.

158

должным правом утверждать о том, что есть, — что оно есть, а о том, чего нет, — что его нет. Идеологический каток тоталитаризма разрушает механизм действия этого начала. Закон достаточного (разумного) основания подменяется законом конъюнктурного основания, дезавуирующим любые не укладывающиеся в прокрустово ложе партийных идеологем продукты науки.

В третьем рейхе воевали со специальной теорией относительности, усматривая в ней «семитское подрывание основ христианской и нордической физики». У нас также воевали с этой теорией, объявляя ее «не согласующейся с диалектическим материализмом». Вообще тоталитаризму свойствен

антифундаментализм, выражающийся в узколобой прагматичности, недоверии к «чистым» исследованиям. Разрыв с тоталитаризмом по

этой причине определяется признанием самоценности, надыдеологичности истины, смирением перед объективностью, готовностью на отречение во имя ее.

В идеологии — за веротерпимость, политический плюрализм, легитимизацию оппозиции. Чтобы лишить большинство независимого мышления, достаточно заставить молчать творческое меньшинство. Последнее составляет задачу специальных декретов, указов, законов, подзаконных актов, придающих государственный статус определенным видам взглядов. В гитлеровской Германии, скажем, был издан закон о единой для всех идеологии — «Gleichschaltungsgesetz», нормирующий мировоззрение (ср. с гипертрофированной ролью марксистско-ленинской идеологии в нашей жизни). Отсюда — казарменность частной духовной жизни.

Недалеко ушла от нее и духовная жизнь общественная. Причина ее инфернальности — отсутствие оппозиции, которая, исключая лояльность в качестве высшей социальной ценности, играет роль гаранта необратимости нововведений. Просматривающаяся при тоталитаризме непоследовательность реформаторства,

нейтрализуемость политических модернизаций в любых аспектах — в неограниченности действий контрреформаторов, не связыва- 159

емых в своих антигражданских инициативах какой-либо официальной критикой. Поэтому историческая обратимость, зыбкость, шаткость, недолговечность реформ — шиболеты тоталитарной социальности, которая нетерпима ко всяким видам направленной, необратимой, т. е. прогрессивной изменчивости.

В области прав человека — за становление правового государства, верховенство формальных прав, гарантии фактического равенства граждан перед законом. В тоталитарных социумах популярно противопоставление правового государства справедливому государству. В первом, как утверждалось, проводится принцип отсутствия юридических привилегий, во втором практикуется «неформальный» подход к субъектам права в зависимости от обстоятельств (учет которых — компетенция власти). Согласно классическому разъяснению А. Дайси, правозаконность означает прежде всего абсолютное главенство, или верховный авторитет официально действующего законодательства, а не произвольных распоряжений властей, и исключает не только произвол со стороны правительства или предоставление ему каких- либо исключительных прав, но даже наделение его широкими дискреционными полномочиями.

Осуществляемое при тоталитаризме ущемление верховенства формального права (можно ли осудить представителя номенклатуры? и как это сделать?) влечет деспотию. Человек свободен, когда повинуется не людям, а закону. Этот принцип вслед за Вольтером (и позже Кантом) проводили и воспроизводили все, кому дороги судьбы Свободы и Закона, но, конечно, не тоталитаристы, которые, отметая превентивные «правила игры», по сей день настаивают на предоставлении властям чрезвычайных прав действия «по существу ситуации».

«Именно в культуре, — говорил Брауэр, — заключается победа. Неизвестно, что может восторжествовать... трусливый расчет или

героизм».¹²⁴Культура — категория над-

¹²⁴ Brouwer L. Е. Leven, Kunst et Mystik. Delft. S. 22-23.

160

временная, эпохальная. В соответствии с универсальным законом развития человеческого духа — законом восхождения от абстрактного к конкретному — культура в любом случае побеждает. Побеждает в итоге, в перспективе, в тенденции, в принципе. На локальных же ее интервалах, рубежах промежуточных — чередующееся торжествование то трусливого расчета, то героизма. Резюмируя мысли на тему последнего, подчеркнем: бытие героев — не созвучно времени, оно стоит как бы над ним, — обращено к лицам, но открыто народам, потому благоговение перед героями растет с расстоянием, наполняя уверенностью — пока есть герои, есть будущее, культурный поток не иссякнет.

Аутизм. «С недоумением спрашиваешь себя, — как бы предвидя значимость данной темы для нашего времени, еще в прошлом столетии предлагал задуматься Салтыков-Щедрин, — как могли жить люди, не имея ни в настоящем, ни в будущем иных воспоминаний и перспектив, кроме мучительного бесправия, бесконечных терзаний, поруганного и ниоткуда не защищенного существования? — и, к удивлению, отмечаешь, однако же жили!»

Жили... Но как? Каноном бытия огромного молчаливого большинства населения — не апологетов и не героев, — которое составляли команды Гулага, репрессированные, ссыльные, безвинно осужденные и многие, прямо не пострадавшие но ущемленные, придавленные обстоятельствами, в себя ушедшие социальные аутсайдеры, не пустые и не бессодержательные, а не желающие или не могущие разделить и принять навеваемые агрессивной действительностью, умозрениями сталинского идеологического фидеизма принципы жизни, — каноном бытия этих людей — участников и соучастников событий поневоле — была заштатная философия нарочитого ухода от широких контактов с обществом, философия пигмеев, не одержимых комплексом Герострата: «не высовывайся». Да и как иначе, — «объективно жизнь в тоталитарном обществе тяжела и опасна. Человека пугают внешними и внутренними врагами, ему действительно угрожает голод и внезапный арест.

161

У него нет дома, имущество его сведено к минимуму, его связи с миром от него не зависят, и ничто в его жизни не гарантировано от вмешательства государства».¹²³

Представителями Франкфуртской школы введено понятие «авторитарная личность» с такими чертами ментальности, как преклонение перед властью, отсутствие сомнений в ее правоте, пресмыкание перед вышестоящими, жестокость и подавление нижестоящих и т. п. Обсуждаемый типаж в отличие от указанного правильно квалифицировать как «апатично-инертную личность», безусловно не приемлющую заложенную в тоталитаризме специфическую плату за «безопасность и прогресс», которая обобщенно выражается «нарушением прав человека», но не имеющую внутренних резервов заявить свой протест.

Разумеется, уважать этих людей не за что. Однако и презирать их

невозможно. Исключительный человек идет на борьбу — человек- подвижник, чувствующий в себе достаточный запас мужества, воли, интеллекта. Требовать же ото всех подвижничества нельзя просто потому, что большинство, пребывающее в нормальной самоочевидной рутинности (эти понятия не несут оценочного отношения) повседневной жизни, на это не способно. Уже не говоря о том, что атмосфера страха, различных видов насилия, несвободы, дезинформации, шантажа, обмана сама по себе исключала стратегию тираноборчества, утверждения идеи человеческого достоинства в массовом масштабе.

Все жили — и я жил. Все принимали — и я не выступал против. Все возносили — и я не был исключением. Проглядывающая в этой экзистенциальной линии ритуальность, мимикрия, суть не что иное, как защитная реакция индивида на всесильные обстоятельства.

Власть, опирающаяся на силовую иерархию, наследственна, а с наследственной властью, как правило, воевать бесполезно. Верить же, подобно шукшинскому попу, в авиацию, механизацию и прочие плоды просвещения и

¹²⁵ Осмыслить культ Сталина. С. 342—343.

162

научно-технического прогресса у многих не хватало глупости. За то, что здесь происходит, ответствен не я. Так мог сказать и в действительности говорил себе каждый, неохотник входить в клетку с хищником, чья душа была соткана из смыслов 1937 г.

Представитель истины, герой не имеет права на бездействие. Но не таковы были эти люди, которые не хотели жить и не могли умереть, а потому ждали. Ждали финала тоталитарного трагикомического квипрокво: не все для людей, а люди для всего.

Гуманизм.Обеспечение всесторонних предпосылок для свободного саморазвития человека, когда воздействие внешнего мира стимулирует у индивида положительное проявление его задатков, наклонностей. Во всем этом — фактическое соблюдение практического человеколюбия, конституирующего:

— признание личности наивысшей ценностью;

— признание высшей целью социальной деятельности неуклонное повышение качества жизни, движение ко все более полному удовлетворению многообразия потребностей, создание оптимальных условий для гармоничной самореализации индивида;

— признание каждого не средством, а целью общественной практики, полномочным субъектом коллективных действий;

— внутреннее единство основных интенций членов общества от равноправия народов до международного сотрудничества на базе взаимотерпимости, невмешательства во внутренние дела;

— уважение к достоинству граждан, их правам;

— гарантии экзистенциальной свободы, социального участия;

— инициацию самовозвышения.

Вводя мощный духоподъемный идеал, корректируя вершение истории в соответствии с требованиями достойной жизни, гуманизм акцентирует «автономное воление», «не-

163

зависимое целеполагание», «продуктивное усилие». Нет нужды сгущать краски, квалифицируя данную экзистенциальную стратегию как нереалистичную. Инициативное родовое движение

во времени, переход от худшего к лучшему, которое задним числом для человечества является прогрессом, «не имеет того же значения для индивидуума».¹²⁶Верно. Но представляя амбивалентность прогресса, гуманизм не строит идиллий раскрепощенно-свободных состояний человечности. То, что он делает, можно понять как заинтересованное беспокойство о человеке ранее, нежели появляются для того поводы.

«Ничто не строится на камне, все на песке. Но долг человеческий строить, как если бы камнем был песок», — говорит Борхес. Полагая онтологию жизни «от первого лица», усматривая в человеке не «звериную морду», а «чудо свободы», где происходит встреча лица с богом, гуманизм видит смысл мироздания в исполнении сапиенсом назначения быть Человеком.

С вековой дистанции очевидно: интенции на человеческую свободу, индивидуальную самобытность, личностную

самодостойность обусловливают единственно глубокое жизнеутвердительное кредо. В сообществе людей нет места отношению к «другому» как вещи. «Быть для себя во имя всех» — составляет непреходящий канон респектабельного существования. Тем более в ситуации нашего кризисного века, когда всегда имевший дело с сущим человек неожиданно оказался один на один с самим собой.

5.5