Структура познания, его виды и формы

Познавательное отношение к миру предполагает разделение субъек­та и объекта. Когда человек становится познающим субъектом, это вы­ражается в принятии позиции внешнего наблюдателя, нейтрального ис­следователя, свободного от разного рода предпочтений, интересов и чувственных влечений.

зерцания требует своеобразной аскезы, и прежде всего отказа от фанта­зий и желаний для объективного постижения существа дела. Вместе с тем, будучи приостановкой волевых актов и практических действий, познание остается и специфической формой активности; познающий субъект осмысляет, интерпретирует, объясняет реальность в понятиях и суждениях. Он наделяет мир законосообразной структурой, отыскивает причинно-следственные связи, разделяет сущность и явления. Даже на­блюдение и опыт не остаются пассивными, а представляют собой отбор и систематическое отделение существенных явлений от несуществен­ных, которые находятся вне поля внимания. Отсюда следует то важное для философии познания обстоятельство, что познающий субъект не тож­дественен научному методу, в котором фиксируются эмпирические, тео­ретические и логические процедуры исследования. Познающее суще­ство — это живой человек, контролирующий свою волю, внимание, желания, фантазии, память и прочие способности, которые хотя и не исключаются, но значительно трансформируются в науке.

Двойственная пассивно-активная природа субъекта породила споры, в которых одна сторона настаивала на необходимости «вслушивания» в бытие, «воспоминания» неких изначально заложенных в душу идей, а другая — на конструктивном, экспериментальном, творческом отноше­нии к природе, выражающемся в изобретении все более изощренных технических устройств и построении сложных теоретических моделей. Сегодня активность субъекта ни у кого не вызывает сомнений: образные модели, эксперименты, теории — все это дело рук человека, и даже фак­ты не являются пассивной регистрацией того, что было «на самом деле».

Субъект современной науки — это не отдельный индивид, самостоя­тельно и заново изобретающий экспериментальную технику и новые понятия. В процессе получения образования люди усваивают прошлый опыт, включая не только факты и теории, но и культурные традиции.

Далеко не все привычки подвергаются критической проверке в новых условиях. К числу устаревших предпосылок относятся и общепринятые представления о субъекте и объекте. Жесткое противопоставление «ак­тивного» и «пассивного», «индивидуального» и «общественного» при обсуждении их природы, структуры и функций оказывается сегодня не­достаточным. Действительно, как можно однозначно ответить на воп­рос: является объект данностью или конструкцией субъекта?

С одной стороны, предмет познания отличается от природы «самой по себе», ибо по мере усложнения науки ее объекты приобретают все более искусственный, идеализированный характер. Техника и экспери­мент есть не что иное, как реализация теоретических моделей, как воп­лощение того, чего в естественных условиях не было и не могло быть. Поэтому теоретические законы относятся не к самой реальности, а к идеальным объектам, искусственно воспроизводимым в эксперименталь­ных условиях. С другой стороны, наука и техника раскрывают законы природы, так как без соответствия им промышленное производство бу­дет приводить к таким катастрофам, которые равноценны стихийным бедствиям.

Известно, что вера в разум лежит у истоков европейской культуры и что именно ему человечество обязано науке и технике, праву и рацио­нальному ведению хозяйства, воспитанию и образованию. Господство разума над стихийными силами природы, контроль за душевными аф­фектами, подчинение поведения рациональным нормам человеческого общежития — все это несомненные ценности. Сегодняшнее отношение к рациональности исходит из других оценок. Общее, закономерное, за­кодированное, подсчитанное явно подавляет индивидуальное, случай­ное и непланируемое. С одной стороны, это направлено на исключение

хаоса и катастроф, на преодоление иллюзий и формирование объектив­ных знаний о реальных возможностях. С другой стороны, это приводит к уменьшению свободы и независимости человека.

Принцип надежды, вера в высокие идеалы считаются утопическими желаниями, пока еще достойными, но совершенно бессильными в мире расчета. Наряду с оптимистической верой в разум сегодня присутствует столь же безудержная вера в иррациональное. Мистика, миф, слепая вера имеют хождение едва ли не больше, чем в средневековье. Во многом повинен в этом, как ни странно, пафос рациональности. Разум, постав­ленный на службу воли к власти, привел к тому, что все чуждое и не похожее на него сделалось объектом присвоения, покорения и эксплуа­тации.

Для решения поставленной задачи рассмотрим историю рациональ­ности, в ходе которой формировались важные виды и формы знания, многие из которых ныне оказались незаслуженно забытыми. Прежде всего необходимо отметить различие субъективного и объективного ра­зума, которое указывало на необходимость согласования закономерного порядка в мире со способностью человека к постижению его. Наше по­нятие разума ведет свое происхождение от греческого понятия «логос» (говорить, упорядочивать, собирать). Важным в этих старых терминах было то, что они подразумевали, что человек мог иметь разум, внимать ему, но не узурпировать его или отождествлять с волей к власти. Кроме

того, разум в старом его понимании противопоставлялся чувственнос­ти, разного рода фантазиям, мифам и сказкам.

Христианство трактует «логос» как божественное слово, сближает его с Христом, т.

Следует отметить и другое противопоставление познавательных спо­собностей: рассудок и разум. В этом противопоставлении разум оказы­вается более фундаментальной способностью мышления, которая свя­зана с усмотрением сути дела, с интеллектуальной интуицией и выработкой общих принципов, служащих основой для умозаключений. Рассудок — это оперативная сторона мышления, способность методи­ческого исследования и анализа понятий, а также логического вывода одних суждений из других. У И. Канта рассудок оказывается мышлени­ем о предметах опыта, а разум — мышлением о мышлении, т. е. рефлек­сией. Рефлексия как способность размышлять о мышлении обеспечива­ет доопытное знание. Если у Канта эта способность состояла в анализе, то у Гуссерля она дополняется способностью «чистого представления». Его феноменология отрицает приоритет эмпирического познания реаль­ности, так как разум наделяется способностью к «усмотрению» чистых сущностей.

Несмотря на возможность умозрения, нельзя отрицать важную роль чувственного познания. Как бы ни была велика роль понимания, интер­претации, анализа, как бы сильно опыт не был «нагружен» теоретичес­ким значением, роль практического познания остается существенной. При попытке обоснования тех или иных абстрактных представлений так или иначе приходится опираться на фундамент чувственно-телесного опыта.

знание, в основе которого лежат эмоционально-волевые акты сознания. Без учета последних остается непонятной, например, способность к оцен­ке, а также к душевным симпатиям, любви, вере, надежде. Попытка то­тальной рационализации таких способностей приводит к затруднениям: с одной стороны, современный человек желает понять рациональную сущность перечисленных душевных склонностей и ценностных пред­почтений, а с другой, вскоре осознает, что объясненная любовь, вера и надежда — это нечто иное, чем те чувства, которые он в действительно­сти переживает. Таким образом, как и в предыдущих случаях, стремле­ние свести все чувственные, телесные и душевные акты к рационально­сти приводят к обеднению духовной жизни человека.

Наконец, следует продумать еще одно важное различие между тео­ретическим и практическим познанием. Сегодня оно сводится к раз­личию теории и практики, понимаемой как утилитарная деятельность, связанная с удовлетворением материальных потребностей. При этом оказалось забытым важное разделение теоретической и практической философий. Последняя ставила вопрос о применимости разума к че­ловеческой жизнедеятельности: не являются ли ее движущими силами страсти и влечения, потребности и желания? От практической фило­софии ожидали четких ориентиров жизни. Античные философы счи­тали такую философию производной от объективного разума; рацио­нальная практика опирается на знание объективного порядка и гармонии мира. Сократ обещал: я дам Вам истину и она сделает Вас свободными. Это соответствует общему духу греческого рационализ­ма, который соединял истину и благо, добродетель и справедливость, красоту и эрос.

Эти же слова, повторенные в Библии, имеют несколько иной смысл. Они выражают данность божественной истины и возможность свобод­ного выбора. В изречении апостола Павла «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которое не хочу, делаю» содержится указание на дуализм знания и действия, истины и блага^[48].

Теоретическое знание имеет дело с всеобщим и необходимым, а прак­тическая философия — с индивидуальными поступками, с волей и доб­родетелью. Чтобы практическое знание не вырождалось в разновидность целерационального действия, что и происходит сегодня, философия дол­жна указать некоторые общие основания практической жизнедеятель­ности. У Канта таким основанием выступала идея долга «поступай только

согласно такой максиме, руководствуясь которой в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом»^[49]. Примат практической философии над теоретической означает, таким образом, верховенство нравственных и моральных норм, основание которых дает не умозре­ние, а человеческий опыт исторического выживания.

Исторический обзор понятия рациональности обнаруживает широ­кий спектр его значений. Аристотель говорил о разумности как о чем-то близком добродетели или благу. Кант различал чистый разум, раскрыва­ющий общие условия возможности познания, и практический разум, оправдывающий условия возможности нравственной жизни. Сегодня же рациональность сводится в основном к компетентности, расчетливости, бережливости и определяется в терминах экономии, а не самопожертво­вания. Однако понятие рациональности несомненно остается ценност­ным, и поэтому ее определение как свободы от ценностных предпочте­ний, данное М. Вебером, оказывается отклонением от традиционного античного и христианского понимания разума, хотя нельзя отрицать, что рациональность предполагает не только следование нормам и образцам, но и обоснование, логическую аргументацию, а также практическую проверку их истинности. Стало быть, в понятии рациональности долж­ны пластично соединяться познавательный и ценностный аспекты бы­тия человека в мире. Следует использовать возможность сохранения по­ложительного содержания рационализма и в нашу критическую по отношению к рациональной философии эпоху. Любые формы познания предполагают возможность рефлексии, т. е. способность контролиро­вать и улучшать стандарты рациональности.

3.