Введение ИДЕЯ ЧЕЛОВЕКА В ПОСТАНТРОПОЛОГИЧЕСКУЮ ЭПОХУ

Слово «философия», введенное в культурный обиход древнегречес­ким мыслителем Пифагором, заключает в себе одно из древнейших по­нятий об универсальном способе осознания человеком самого себя че­рез свое отношение к миру, Богу, другим людям, к самому себе.

Идеи — это «существующие сущности», и познание их составляет учение о сущности, т. е. философскую онтологию (с греч. ontos — су­щее, logos — учение, понятие). Для Аристотеля мудрость означает на­уку о первопричинах и первоначалах всего сущего. Если другие науки познают какие-то части сущего, то философия изучает общую природу сущего. Поэтому мудрым Аристотель называл того, кто способен по­знать трудное и нелегко постижимое для человека, того, кто более точен и более способен научить выявлению причин.

Метафизика Платона и Аристотеля является классическим образцом онтологии, определяющим развитие философии от античности до нача­ла нового времени. Вместе с тем в рамках общей онтологической парадигмы философские системы Платона и Аристотеля находятся в от­ношении конфронтации, которая продолжалась в форме борьбы неопла­тонизма и неоаристотелианства и в средние века. В то время под онто­логией понимали общую метафизику, учение о сущем как таковом, которое наряду со специальной метафизикой- теологией, космологией и психологией, входило в корпус философских дисциплин.

Платон считал образцом философии как науки геометрию. Другое зна­чение термина «философия» у Платона связано с противопоставлением ее софистике: мудрым (sophos) является Бог, а человек — всего лишь люби­тель мудрости (philosophos). Любовь в определении философии у Платона

занимает важное место, ибо она влечет к прекрасному, к мудрости. Фи­лософия и мудрость совпадают по своей цели. У Аристотеля мотив любви отходит на второй план, главным становится знание, исследование.

Приведенные определения философии вытекают из примата бытия, согласно которому знание определяется предметом. Всякое знание — это знание о чем-то, т. е. онтологическое знание. Основной вопрос фи­лософии: что существует, что есть сущее? Совершенное знание — муд­рость определяется совершенным бытием. Таким образом, источник со­вершенства заключается не в образе, а в предмете, в совершенстве познаваемого бытия¹. Парменид считал предметом философии чистое, неподвижное бытие, которое он противопоставлял небытию, а станов­ление и изменение относил к предметам мнения.

Аристотелевское понимание предмета философии как всеобщего вечного и неизменного не выходит за пределы парменидово-платоновс- кой традиции, хотя он идентифицирован с первоосновой сущего и этим отличается от идеи Платона как первообраза. По мнению Аристотеля, самостоятельное существование идей лишь удваивает мир, поэтому у него сущности относятся к вещам как их причины и основы. Хотя Ари­стотель по-новому задает область сущего, но различие между ним и Платоном выражается лишь в нюансах.

В онтологической традиции методология (от греч. hodos — путь) — это путеводитель к истине, причем метод должен соизмеряться с пред­метом и соответствовать ему. Метод Платона — это прежде всего путь совершенствования души и освобождения от оков мира теней. Этот путь состоит из четырех этапов. Одни из них основаны на представлении и наблюдении. Другие включают формы познания, ведущие к сверхчув­ственному миру. К ним относятся геометрия, опирающаяся на идеаль­ные линии и фигуры, и философия, методы которой — припоминание и диалектика.

Методологические сочинения Аристотеля содержат более демо­кратичное определение метода: он доступен не только для избранных, наделенных духовным зрением, но и для всех сведущих в науке о всеоб- ^[1]

щем и необходимом. Наука, по Стагириту^[2], опирается на восприятие, воспоминание и опыт. Он разработал «формально-логические» аспекты методологии: различие причин и оснований, требование непротиворечи­вости и др. Корпус методологических сочинений Аристотеля, позднее названный «Органоном», опирался не на геометрический метод, а на диалектику Платона и поэтому включал разработку теории корректного умозаключения, вывода. Аристотель набросал начала индуктивного и дедуктивного методов, теории доказательства и основных модальнос­тей. Самой важной его заслугой является теория силлогизма, просуществовавшая в почти неизменном виде до XIX в. и ставшая ос­новой формальной логики.

Аристотель защищал дисциплинарное подразделение философии. У Платона философ может рассуждать о разных вещах, но с единой те­оретической точки зрения. Так же и Сократ, который считается основа­телем практической философии, пользовался диалектическим методом. Благо, красота, истина — это не предметы, на которые можно указать пальцем, а высшие идеалы, имеющие ориентирующее значение. Поэто­му их правильное определение может быть задано только посредством теоретического анализа. Обучение умелому руководству государством считалось в античности главной задачей философии. Отзвук этих идей можно найти у современных интеллектуалов, которые стремятся леги­тимировать притязания на господство наличием теоретического обра­зования. Но на самом деле современная интерпретация соотношения разума и власти неадекватна. Платон не претендует на власть, он лишь спрашивает устами Сократа, кто и как будет управлять правителями.

Аристотелевское разделение теоретической и практической филосо­фии направлено на защиту практической философии от диктата теоре­тиков. Его классификация наук опирается на разделы бытия. Неподвиж­ное — неизменяющееся изучается геометрией и математикой. Самодвижущееся изучается физикой, психологией и другими науками о природе. Движимое и изменяемое — сфера человеческих действий; мир человеческой практики устроен так, что в нем неприменимы точные науки, и это не согласуется с платоновской идеей блага, на основе кото­

рой можно с абсолютной строгостью судить о практическом мире. Ари­стотеля можно считать основоположником будущей философии здраво­го смысла. Практическая философия решает важные политические и педагогические задачи, ее роль заключается в формировании «этоса», на основе которого возможна планомерная и эффективная деятельность по достижению целей жизни: мудрости и счастья.

Сфера неподвижного, неизменного — предмет первой философии, которая постигает первоначала и первопричины. Хотя в этом можно ус­мотреть преемственность с Платоном, общая онтологическая програм­ма реализуется Аристотелем несколько иначе. Стагирит аргументирует введение неподвижного движителя тем, что должны быть первопричи­на всего сущего и перводвигатель всего движущегося. Перводвигатель у него имеет статус божественного, и поэтому первая философия называ­ется еще и теологией. Ее предмет — первосущее среди сущего, непод­вижный двигатель всего движущегося. Однако иногда Аристотель гово­рит о первой философии и более обобщенно: она исследует сущее как таковое и не идентична какой-либо отдельной науке, которая изучает лишь частную сферу бытия сущего.

Различие платоновской и аристотелевской метафизики проявляется в учении о воспоминании. Платонизм исходит из внечувственной исти­ны, которая существует в мышлении, т.

Их различие проявляется на примере доказательств бытия Бога. Ав­густин, Ансельм, Декарт и другие платоники доказывали его, опираясь на идею всесовершенного существа, который не был бы таковым, если бы не существовал. В основе теологии Августина лежит идея «анамне- зиса» — воспоминания «врожденных» идей, благодаря которым воз­можно понимание опыта. Фома Аквинский — аристотелианец, исполь­зовал иную, «космологическую» аргументацию: наличие случайных, единичных, движущихся вещей предполагает первопричину и перводви­гатель. Таким образом, познаваемое на основе чувственного опыта мно­гообразие фактов и событий подтверждает существование необходимого совершенного существа. Точно так же в споре реалистов и номиналистов слышатся аристотелевские и платоновские мотивы: существуют реально общие понятия или они лишь конструкции мысли?

На протяжении своей длительной истории понятие философии зна­чительно трансформировалось.

1. Прежде всего, в период формирования, начиная с VII-VI вв. до н. э. и на протяжении всего последующего тысячелетнего периода (вплоть до IV-V вв. н. э., т. е. до истоков средневековья) философия в культурах Древней Греции, Древней Индии и Китая стремилась к постижению пер­воначал и законов бытия, которые расценивались как основа правиль­ного образа жизни. Если ограничиться характеристикой древнегречес­кой философии, то постепенное ослабление мифологического давления на нее сопровождалось усилением ее рационалистических черт. Разви­тие философии происходило в соответствии с накоплением математи­ческих, астрономических и физических знаний.

2. Господствующая тенденция в средневековой философии выража­лась в примате религиозной веры по отношению к познанию вообще и философскому познанию в частности.

3. Отказ от религиозно-теологического диктата в философии нового времени был связан с формированием новых ценностных ориентаций в познании. Предмет философии претерпевает изменения под влиянием успехов естествознания, трансформирования механистической картины мира и затем — открытий эволюционного-биологического учения. В XVIII-XIX вв. философия приобретает статус универсального учения о бытии, человеке и обществе.

4. Интенсивные процессы дифференциации и специализации знаний в XX в. не могли не сказаться на развитии философского знания. Сегод­ня его предметная область определяется настолько противоречиво и сложно, что распространенное ироническое суждение — «философия — это то, чем занимаются философы» — не столь уж тавтологично и не далеко ушло от истины.

Философия — учение об основах бытия, познания, общества и чело­веческой жизни. Философия приводит в систему знания о мире, стре­мится понять место в нем человека и таким образом исследует не только познавательное, но и ценностное, социально-политическое, нравствен­

ное и эстетическое освоение бытия. Во всех своих многообразных фор­мах (как общественное сознание — мировоззрение, как индивидуаль­ный способ быть — экзистенция, как система понятий — знание) фило­софия стремится к рациональному пониманию и критическому анализу и этим отличается от мифологии, религии и искусства. Тяготея к позна­нию, философия не тождественна позитивным наукам, она находит в них недоказываемые, кажущиеся естественными предпосылки и допу­щения, подвергает их критическому анализу и этим способствует разви­тию знания. Аналогичную критико-рефлексивную функцию философия осуществляет по отношению к другим формам сознания, социальным институтам и культурной деятельности.

Вместе с тем философия не является некой сверхнаукой, и об этом свидетельствует многообразие ее систем, большинство из которых на­ходится по отношению друг к другу в оппозиции и конфронтации. Утра­та современной философией центрального идеологического значения не означает ее конца. Философия содействует коммуникации и эманси­пации разнородных профессиональных и социальных групп современ­ного мультикультурного общества. Она способствует достижению един­ства общества тем, что переводит различные интересы людей в дискурсивную плоскость, выявляет и анализирует скрытые, кажущиеся естественными убеждения и допущения и тем самым способствует диа­логу, достижению взаимопонимания и признания между людьми, при­держивающимися различных взглядов и убеждений.

Классификация философских дисциплин осуществляется по самым разным основаниям. Метафизика — первая философия, определялась Аристотелем как наука о первых и последних основаниях всех вещей, а сегодня по сути дела является синонимом теоретической философии, В нее включаются: онтология — учение о бытии, гносеология — теория познания. Согласно Баумгартену, «метафизика — это наука, содержа­щая первоначала постигаемого в человеческом познании». Она объеди­няет онтологию, космологию, психологию и естественную теологию.

Происхождение слова «метафизика» было связано с чисто техничес­кими трудностями и первоначально оно использовалось для названия большого, но дошедшего до издателя без имени сочинения Аристотеля, которое Андроник Родосский поместил за «физикой». Многие филосо­фы и, в частности, Кант, впоследствии считали, что такое название со­ответствует самой природе философии как знании, лежащем по ту сто­рону физики. Вместе с тем Хайдеггер придерживается мнения, что этот термин проблематичен в том смысле, что школьная метафизика утрати­

ла древнегреческую ориентацию на первую философию, предметом ко­торой является сущее как таковое и сущее в целом.

В разряд дисциплин прикладного, методологического характера вхо­дят: философия науки, философия истории, философия языка и др. К практической философии относятся по традиции этика и эстетика.

Несмотря на то, что по отношению к философии — ее проблемам, предмету и методу единство кажется недостижимым, нельзя отрицать наличие в ней различных направлений и подходов или, используя мод­ный после Т. Куна термин, «парадигм», число которых не так уж велико. Обычно выделяются онтологический, гносеологический, аксиологичес­кий и антропологический подходы. В рамках онтологической парадиг­мы господствует убеждение о данности бытия самого по себе, соприча­стность к которому только и придает разумность человеку, его поступкам и учреждениям. Гносеологическая парадигма, напротив, исходит из аб­солютности познания или сознания, ибо мир дан нам в формах познава­тельной деятельности; глядя на него, как говорил Кант, мы испытываем удивительное чувство, будто он создан в соответствии с нашим разу­мом. Антропологическая и аксиологическая парадигмы опираются на приоритет духовых ценностей и стремятся к гуманизации человеческих отношений.

Мы живем в эпоху, для которой характерен отказ от идеи человека как исключительно духовного существа. Он так или иначе связан с успе­хами биологии, которая определяет человека как цепь молекул и генети­ческих кодов; с открытиями социологии, которая эффективно объясня­ет мораль и мировоззрение. Философы также испытывают глубокое беспокойство о понимании предмета наук о человеке. Ведем ли мы по­иски в правильном направлении, когда сводим человека к результату эво­люции природы или к собеседнику Бога, к познающему или морально­му существу? Ведь наши современники уже не желают ограничивать смысл своего существования заданными онтологическими, эпистемо­логическими или моральными параметрами, не следуют слепо тради­ции, а самостоятельно моделируют оригинальные «эстетики существо­вания».

Кажется, отпала нужда в философии, указывающей сущность и ме­сто человека в Космосе. Как ни странно, инфляция философии во мно­гом является результатом усилий самих мыслителей. Именно они на­стаивали на том, что в мире нет иной силы, кроме разума, которая сверху или снизу управляла бы ходом событий. Конечно, есть законы приро­ды, но у нее нет Творца и нет иного хозяина, кроме имманентной необ­

ходимости, которая представляет объективный разум. Став центром сущего, заняв метафизическую сцену Бога, человек принялся за раци­ональное переустройство мира и переделку собственной души. Вско­ре, изгнав мифы и религии, искоренив устаревшие традиции, он ощу­тил себя в пустом, холодном и безжизненном пространстве. Автономные и независимые жители современных мегаполисов, веду­щие частную жизнь и озабоченные исключительно повышением ком­фортабельности собственного существования, уже не готовы защищать родину, семью, родителей и даже самих себя. Оторванные от корней, безродные и бездомные (ибо наши жилища лишены семейного тепла), готовые изменить не только внешность, но даже пол, наши современ­ники чувствуют себя незащищенными, несмотря на железные двери и счета в банке.

В этой связи возникает потребность заново осмыслить традицион­ные формы жизни. Не слишком ли самоуверенно мы судим историю. Может быть, стоит посмотреть на себя глазами наших предков, которые веками несли на плечах тяжесть социальных преобразований и заботи­лись не только о себе, но и о своих близких. Люди рождены жить вмес­те, но мы, кажется, отучились от этого. Поэтому огромная армия психо­терапевтов предлагает дорогие услуги по восстановлению разрушенной ткани человеческих взаимоотношений.

Философы давно уже не отвечают на вопросы, кто мы, зачем мы и каково наше место в мире. Они отказались от прямых советов, как жить и в чем смысл жизни, т. е. от древнего искусства наставлений и поуче­ний. Зато разного рода специалисты: эксперты, консультанты, врачи и другие дают эффективные рекомендации, касающиеся здорового обра­за жизни. Ученые подвергли широкомасштабному исследованию преж­де всего развитие и функционирование человеческого организма. Соци­альные науки добились эффективных технологий управления поведением. Мораль и религия сформулировали идеальные ценности жизни. Извечную жажду чуда, тайны и авторитета удовлетворяют софи- ологические дисциплины. Философия, отказавшись от наставлений в ис­кусстве жизни, ставит под вопрос наиболее фундаментальные предпо­сылки морали, познания и практики. Ученые при этом охотно потребляют разного рода софиологическую продукцию, гуманитарии читают моно­графии по генетике, а профаны удовлетворяют свои разнообразные и изысканные вкусы благодаря многочисленным публикациям о различ­ных, особенно прежде скрываемых, сторонах человеческой деятельнос­ти в журналах и газетах.

Что остается философии в условиях, когда все все знают и не требу­ется больше никого просвещать или эмансипировать? Вопрос о челове­ке трансформируется в вопрос о философии. Именно она переживает кризис и должна найти новое самоопределение. И наоборот, несмотря на тезис о «смерти человека», философия сможет найти себя только при обсуждении этой проблемы. Антропология возникла в ходе критики ре­лигии и неудивительно, что после «смерти Бога» его место занял чело­век, вскоре обнаруживший невыносимую тяжесть амбиции быть Богом. Но, сбросив этот груз, не превратится ли человек снова в животное? Что останется от человека, если уничтожить его как зеркало Бога, Природы, Истины или Блага?

На вопрос, что объединит индивидов, осознавших свою независи­мость, что обеспечит самосохранение государства, общества и самого человека, Декарт отвечал: разум, вот что является антропологической константой, вот на основе чего смогут прийти к согласию конкурирую­щие индивиды. В этом состоит и ответ на вопрос, как лишенный всех своих телесных и душевных качеств, всех своих полномочий и прав, оставленный миром и Богом, предоставленный сам себе субъект стано­вится абсолютным господином и получает неслыханную власть консти­туировать своим сознанием любую нечеловеческую силу. Именно так этот «мыслящий тростник», эта «слабая былинка на ветру» становится сильнее всех стихий.

Современный человек дорожит своим Я, которое понимает как не­что уникальное и незаменимое. Самое страшное для него — узнать, что он является отпечатком другого. Но такое определение Я не является продуктом философской рефлексии, оно выдвинуто временем автоно­мизации и конкуренции. До и независимо от самопонимания человек определяется миром и обществом. Он живет уже будучи сделанным те­лесно и духовно, как взаимозаменяемый другими. Философия XX в. на­ходится в поиске форм эмансипации и предлагает их самый широчай­ший спектр — от революционного и политического протеста до экзистенциального бунта и шизоаналитического «ускользания».

Главное отличие современного понимания человека и человеческо­го — более либеральное понимание многообразия дискурсов. Нас уже не смущает дуализм духа и плоти, добра и зла, красоты и безобразия. Как не всегда человек красив и умен, так и не всегда может быть добр. Истина и ложь, добро и зло, сила и справедливость, совершенство и не­совершенство, бытие и существование, красивое и некрасивое, т. е. мо­раль, онтология, эстетика, эпистемология, социология, юриспруденция

и политика переплетаются в дискурсах о человеке самым тесным обра­зом. Попытаемся расправить и упорядочить эту ткань взаимопереплете­ний, выявить отдельные нити и распутать узлы их взаимосвязей.

Человек и человеческое издавна привлекают внимание философов. Пора исследовать, что и как говорили и говорят о человеке. Если обра­тить внимание не только на содержание, но и на форму, то обнаружатся структурные и дисциплинарные различия дискурсов о человеке. Так, в известной работе Э. Кассирера «Эссе о человеке» выявлены три не только не стыкующиеся, но прямо исключающие друг друга различные дис­циплины: религия, философия и наука, каждая из которых по-своему понимает человека. В религии он представлен как не совсем удачная креатура Бога, как существо, глубоко переживающее собственное несо­вершенство и в силу своего страдания способное прощать грехи других людей. Философия исходит из разумности, свободы, автономности по­знающего Я, которое овладевает действительным миром сначала в со­знании, а затем практически. Наука, наоборот, исходит из того, что че­ловек, хотя и завершает лестницу живых существ, возникает и существует в мире в соответствии с законами эволюции. Эти три принципиальных подхода к определению человека в свою очередь внутри дисциплин, если взять их в процессе исторического становления, разбиваются на столь многообразные дискурсы, что их перечисление заняло бы не одну стра­ницу. В их панораме главное не в том, что человек имеет некие три от­дельные ипостаси. Различие речи о нем обусловлено дифференциацией интеллектуального сообщества на ученых, философов и моралистов. Это разделение можно специфицировать и указать на такие современные дисциплины, как, например, в науке: биология, генетика, медицина, пси­хология. Очевидно, что и внутри них найдутся десятки концепций, ко­торые также отличаются и конкурируют между собой.

Противоположные подходы не столько отвергают, сколько предпо­лагают и дополняют друг друга. Так же обстоит дело и с морально-эти­ческими альтернативами. Оценка человеческих поступков с точки зре­ния добра и зла кажется безусловной, однако на практике она сталкивается с многочисленными трудностями, что приводит к разви­тию релятивизма и даже имморализма. Расцениваемая в качестве инст­румента власти, функционирующей в открытой форме принуждения и наказания, мораль отвергается как репрессивная инстанция, перемещен­ная извне внутрь, где действует как самодисциплина, сдержанность и самопринуждение. Поэтому встает актуальная задача дополнения зап­ретительной морали утвердительной практической этикой, которая спо­

собствовала бы разумному управлению самим собой в различных жиз­ненных ситуациях.

В силу многозначности понятий о человеке мы можем говорить о нем достаточно гибко. Многочисленные попытки ответить на вопрос, что такое человек, приводят к своеобразному «метавопросу»: как мы говорим о человеке, а в итоге к выводу, что язык обладает некоторыми принудительными схемами, которые задают то, о чем можно и о чем нельзя спрашивать, определяют зоны словоохотливости и молчания. Важную ориентирующую и организующую роль играет понятийный аппарат.

Является человек субстанцией или функцией, подчиняется он миру природы или миру свободы — все это имеет главенствующее значение для дальнейших рассуждений. Не менее значимыми оказываются и мо­ральные оппозиции, которые вызывают затяжные дискуссии о том, со­вершенен или не совершенен, добр или зол человек. Эти проблемы сле­дует тщательно продумать с целью осмысления методологии философского анализа человека. Возможна ли здесь объективистская позиция и каковы ее границы? Ясно, что человек отличается от вещей, для объяснения которых не требуется понимания, ибо они, вероятнее всего, не имеют намерений, целей, переживаний, которые выступают мотивами поступков людей. Но не менее ясно, что ничто историков так не вводит в заблуждение, как опора на субъективные переживания: во- первых, люди имеют самые хорошие намерения, но не всегда имеют возможность их выполнить; во-вторых, даже если они действуют раци­онально, это приводит к таким последствиям, которых никто не хотел и не предусматривал.

Сегодня наряду с призывами обратиться к идее человека, которая якобы запрещалась и подавлялась, нередко звучат слова: пора перестать говорить о человеке, ибо ничто не является столь бессильным в эпоху господства науки и техники, рекламы и масс-медиа, как человек. В этих и других словах, безусловно, есть своя правда. Будем ли мы спрашивать вместе с Сократом: заботишься ли ты о себе или стремиться постичь вместе с Августином только Бога и душу и ничего более, ужаснемся ли вслед за Паскалем тому, как слаб и беспомощен человек, подобный бы­линке в поле, или, наоборот, переживем пафос Декарта, который утвер­ждал могущество человеческого разума, даже если мир и Бог его обма­нывают, — все наши мысли и надежды вращаются вокруг человека и человеческого. Даже М. Фуко, высказавший парадоксальный тезис о смерти человека, в последних сочинениях обращался к традиционным

духовным практикам и утверждал, что они являются спасительными в наше нуждающееся в спасении человека время.

Каким же образом проблема человека, когда все, что может быть сказано, кажется уже сказанным и вместе с тем ужасающе бесполез­ным, ибо никого ничему не научило, может быть все-таки поставлена с некоторой надеждой на успех? Среди тех, кто вовлечен в разговоры о человеке, мы видим скептиков и догматиков. Одни все отрицают, а другие призывают держаться устаревших добродетелей, относитель­но которых существует подозрение, что они выполняют функции ско­рее оков, чем освобождения. Эти позиции полезны и для философии, чтобы она могла выбрать свой путь, который состоит в балансирова­нии на краях порядка и беспорядка. Любой человек — это не только сущность, но и существование. Он обретает некое ядро, твердое Я уси­лиями родителей и педагогов, но наряду с этим искусство жизни со­стоит в том, чтобы реализовать идеалы, ценности и традиции в реаль­ном мире, который всегда устроен немножко иначе, чем учат старшие. В выборе способов жизни философ может оказать услугу тем, что раскрывает глаза на множество стратегий, одни из которых кажутся уже устаревшими, а другие утопическими. И поскольку этих идеалов довольно много, прежде чем давать наставление, как жить, следует предпринять их анализ.

Так возникает проект науки о человеке и человеческом, который можно определить, во-первых, как своеобразную археологию наук о человеке, а во-вторых, как критику современных дискурсов о нем. Обе эти части тесно взаимосвязаны. Благодаря первой мы сможем обрести требуемую в философии метатеоретическую позицию. Никто не в со­стоянии видеть то, чего никто не видел. Поэтому не следует надеяться, что Бог или сущее подскажут нам выход. Современный человек на­столько втянулся в борьбу с ними, что трудно ожидать соучастия и до­верия. Под разговоры о спасении природы, о любви к человеку, о воз­рождении веры, творятся ужасные вещи, и поэтому сами эти разговоры выполняют функцию некоего покаяния, прикрывающего насилие. Даже те, кому все еще доверяют, под подозрением, ибо оказались некритич- нымы к зову бытия и часто ошибались, слыша зов бесноватых. Но мы не можем быть глухими к поискам этих людей и должны учиться на их ошибках. Иногда думают, что обращаться к прошлому — значит по­вторять ошибки отцов и болеть их болезнями. На самом деле только в сравнении с прошлым мы сможем оценить недостатки наших надежд относительно человека.

По-прежнему в утренние часы, когда собираемся на работу, или в вечерние, когда, выдохшись, лежим на диване, мы в отчаянии вопроша­ем, зачем мы живем. Поскольку самопонимание опирается на кодифи­цированные нормы и стандарты общества, мы оказываемся в зависимо­сти от общих моральных, экономических или социальных масштабов, задающих единый для всех «большой смысл». Согласно наставлениям старинного искусства жизни, контроль за собой нельзя прерывать ни на секунду, речь в них идет о многообразии духовных практик, на основе которых человек производил человеческое в самом себе.

В чем состоит сущность человека, как постичь его загадку, какова тайна человеческого существования — все эти бесчисленное количество раз заданные вопросы остаются без ответа. Возникает подозрение, что считающиеся центральными в философской антропологии вопросы о смысле жизни, о назначении и месте человека в мире выполняют какую- то иную функцию, нежели та, которая им приписывается.

Ориентирующая роль идеи человека на первый взгляд не вызывает сомнения. Разве не благодаря уверенности в себе люди находят силы для культурного взрыва. И разве сегодня есть что-либо более могуще­ственное, чем воля сделать жизнь лучше, чем она была до сих пор. Да, люди всегда противопоставляли хаосу логос, злу добро, а бесконечнос­ти универсума бесконечную волю к познанию. Но почему же открытия разума и вообще деяния рук человеческих, как правило, приводили к тому, что Маркс называл отчуждением. Почему по мере прогресса нара­стает чувство безысходности, почему сегодня мы так далеки от уверен­ности в себе, настолько далеки, что даже ощущение греховности сред­невекового человека кажется слишком наивным и слабым по сравнению с нашими страхами?

Зависимость между рационализацией и перверсивностью и есть наша проблема порядка и хаоса. Чем сильнее и последовательнее мы стре­мимся упорядочить нашу жизнь, чем глубже дискурс науки проникает в повседневность, чем сильнее онаучивание форм жизни, тем более стран­ными и непредсказуемыми оказываются человеческие поступки и жела­ния. Свободные автономные индивиды жаждут истины, но не находят любви и гибнут в пустом и холодном общественном пространстве. Спа­сение человека не только внутри — в душе, но и снаружи — в обществе.

Невозможно построить «Царство Божие» для о души. Человек должен стать заботой не τo∏bij∣^φ^∏4>⅛ ников морали, но и прежде всего самой о нетерпимым является тот факт, что крас

об идее человека ведутся на фоне все более дегуманизируемой действи­тельности. Поэтому философская антропология «после смерти челове­ка» должна поставить в качестве своей главной задачи, во-первых, кри­тическую рефлексию исторических представлений о человеке и исследование тех реальных функций, которые выполнял дискурс о че­ловеке в истории культуры; во-вторых, анализ, диагностику и терапию культурных пространств, в которых осуществляется производство чело­веческого, включая не только духовные, но и психофизические характе­ристики.

То, на что ориентируется профессиональная философия: создание толстых книг, фундаментальных учебников, дискуссии в центральных журналах, защиты диссертаций, доклады на симпозиумах, а также чте­ние лекций студентам — все это становится совершенно не эффектив­ным по отношению к массам, перестает выполнять важную обществен­ную функцию, ради которой в общем-то и культивировалась философия как составная часть государственного образования и эффективная фор­ма воздействия на умы людей.

Считается, что фундаментальная роль философии в развитии обще­ства обеспечивается государством, которое для консолидации людей нуждается в национальной идее. На самом деле никто не надеется, что философия будет способствовать только обоснованию идеологии. Как известно, ее отношения с властью складываются отнюдь не идилличес­ки. И вместе с тем, несмотря на критическое отношение к действитель­ности, философия сохраняется как важнейшая часть образования даже в условиях господства тоталитарных режимов. Уважение к ней со сто­роны общества базируется не столько на верноподданических чувствах, сколько на вере в решающую роль слова в деле цивилизации и облагора­живания людей. Таким образом, можно предположить, что философия играет роль «указчика места» там и тогда, где и когда возникает книж­ная культура.

Однако в последние десятилетия все чаще ведутся разговоры о ради­кальной трансформации метафизики, даже раздаются призывы к ее пре­одолению, некоторые, несколько преждевременно, заявляют о ее смер­ти. Поскольку разговоры возникают с завидным постоянством, но не получают эффективного решения, постольку необходимо спросить, не нуждаются ли они в уточнении и переформулировании. В спектакуляр- ном обществе, где люди представляют себя на сцене жизни, где полити­ка становится театром, меняются и формы цивилизации образа жизни людей. Слова воздействуют на поведение людей не смыслом и значени­

ем, не тем, что они «зацепляют вещи», т. е. соответствуют им, а как ма­гические знаки в ритуальных практиках. В словах и образах становится важным не внутренний смысл, который растолковывают профессора или партийные агитаторы-пропагандисты, а внешние блеск и звук, завора­живающие слушателя наподобие пения Сирен.

В том, что на место серьезных аналитиков приходят «шоумэны», ви­новаты не только дурные вкусы людей: восстание знаков — продукт но­вых масс-медиа. Отсюда вопрос о переориентации в философии следу­ет связывать не только с саморефлексией, но и с формой самого процесса коммуникации. Следует помнить, что он не всегда протекал в привыч­ной для нас форме чтения книг, слушания лекций, участия в дискуссиях и т. п. Словесно-книжная форма коммуникации — продукт цивилизаци­онного процесса.

Новые масс-медиа влияют на поведение людей принципиально иным способом, нежели идеологии. Кино, реклама, комиксы, видеоклипы, разного рода телешоу — по отношению к ним бессмысленно искать пред­мет, реальность или идею, которую они отображают. Если видеознаки не соответствуют реальности, то почему люди повинуются им? Экраны наших телевизоров напоминают миф о Медузе Горгоне.

Какова стихийная реакция философов на интервенцию масс-медиа? Старшее поколение видит в них признак разложения высокой культуры, и потому расценивает как нечто враждебное, чему следует активно про­тивостоять, и прежде всего административными ресурсами: укреплять традиционную систему образования. Молодые вынуждены реагировать более гибко. Нынешние школьники и студенты младших курсов с тру­дом читают книги, зато перед экраном чувствуют себя вполне комфорт­но. Учебники, напоминающие по форме комиксы, становятся реальнос­тью. Они вызывают у преподавателей старшего поколения ментальную судорогу. Кажется, что это и есть отрицание философии и можно смело констатировать ее смерть. По инерции книги пишутся и даже читаются частью населения, но конец уже близок: молодежь их не читает. Поэто­му вопрос об изменении форм философии, о близости ее искусству, в том числе и массовому — это и есть вопрос о выживании философии в новых условиях. Пока мы не поймем, как функционирует этот «прекрас­ный новый мир», пока мы не научимся пользоваться видеознаками и не противопоставим взгляду Медузы зеркало, пока мы не поймем тайны сладкоголосых Сирен, мы не можем рассчитывать на выполнение ин­теллектуального призвания философа понять, как происходит становле­ние человеческого в человеке.