Индивид и организация

Придя к пессимистическому выводу об «отложенной» революции, об отсутствии в совре­менном мире субъекта революционных изменений, о недостатке у эксплуатируемого большинства воли к решительному действию, леворадикалы усматри­вают «выход» из этого положения в «создании» «субъективного фактора»—в воспитании так назы­ваемого «нового человека».

Пафос воспитания «нового человека» пронизы­вает в большей или меньшей степени работы всех леворадикальных идеологов. «Воспитать нового че­ловека— за этим теперь все дело,— говорит Марку­зе.— Не потому, что именно у меня возникла эта идея, а потому, что развитие современного индуст­риального общества достигло точки, когда такой но­вый человек не только возможен, но и необхо­дим...» ^[109]К созданию «нового человека» призывал и Ф. Фанон: «Так не будем же подражать Европе, об­ратим усилия наших мускулов и нашего мозга в ином направлении. Попытаемся создать нового, це­лостного человека, утвердить которого оказалась не­способной Европа» ^[110].

Идея воспитания «нового человека», выражен­ная в лозунгах «новых левых» и в работах левора­дикальных идеологов, выступила как реакция на обостряющееся противоречие между требованиями,

предъявляемыми научно-технической революцией к человеку, и возможностями, открываемыми ею пе­ред развитием человека, с одной стороны, и спосо­бами реализации этих требований и возможностей в рамках капитализма — с другой.

«Техническая цивилизация» и изменяющаяся вме­сте с ней повседневная жизнь, все более насыщаю­щаяся техникой; требуют от человека нового виде­ния и слышания, новой чувственности и нового реф­лектирования, изменения исторически сформировав­шейся структуры инстинктов и реакций. Параллель­но этим требованиям изменяющаяся мера свободного времени открывает возможности для все большего возвышения человека над собственной деятельно­стью, развития его сущностных сил, т.

Однако требования, предъявляемые к человеку «технической цивилизацией», и открываемые ею пе­ред ним возможности реализуются в принципиально различных формах и принципиально различными методами в зависимости от характера общественных отношений, в рамках которых развиваются наука и техника.

Государственно-монополистический капитализм решает задачу «переформирования» человека с ути­литарных позиций, направленных на обеспечение оптимального функционирования существующего строя и механизма извлечения прибыли: он создает деформированного, «одномерного» человека, челове­ка-функцию. Перестройка психики и сознания чело­века, его чувственности осуществляется в направле­нии превращения его в стандартно-серийного ато- мизированного индивида с апологетически ориенти­рованной чувственностью и рефлексией. Регуляторы чувственности и рефлексии отчуждаются от инди­вида и «выносятся» вовне: задавая смысл своей дея­тельности, осуществляя целеполагание, описывая и оценивая свои поступки, индивид обращается не к самому себе, а «бросает монету» в автомат, выдаю­щий готовый, стандартный ответ, который, однако, воспринимается и самим индивидом, и окружающи­ми как его адекватное самовыражение.

Леворадикальные идеологи фиксируют эту ути­

литарную деформацию человека: «так называемая потребительская экономика и политика корпоратив­ного капитализма создали вторую природу человека, которая привязывает его посредством чувственных влечений и агрессивности к товарной форме» ^[111]. Воз­можно ли предотвратить эту деформацию? «Воз­можно ли такое изменение «природы» человека? Я полагаю, что да, ибо технический прогресс достиг такой стадии, когда реальность уже не должна боль­ше определяться обессиливающей борьбой за соци­альное выживание и прогресс» ^[112].

Каким же видится леворадикальным «критикам» этот «новый человек»? «Свободным» и «счастливым», ответят они. Но стоит только попробовать раскрыть эти абстрактные понятия, как обнаружится, что ис­толкование «свободы» и «счастья» леворадикальны­ми идеологами дается в утопическом ключе, причем между их представлениями о новом человеке име­ются заметные различия.

Такие различия связаны с различием мотивов, ко­торыми руководствуются леворадикалы. А мотивы оказываются различными потому, что, признавая возможность создания человека с принципиально иной чувственностью и рефлексией, они отталкива­ются не от реальной истории, а исходят из собствен­ных умозрительных, а подчас и утопических конст­рукций. Конструкции же эти носят явно функцио­нальный характер. «Новый человек» леворадикаль­ных идеологов — это совсем не тот человек, который рождается движением истории, а человек, кото­рый им нужен как средство для осуществления их целей.

Маркузе строит образ «нового человека» в соот­ветствии с принципом «Великого Отказа»: «новый человек» должен являть полный контраст реаль­ному человеку 60-х годов XX в.— и по структуре чувственности, рефлексии, и по структуре потребно­стей. Это человек, говорящий на ином языке, имею­щий иные жесты, подчиняющийся иным импульсам, освободившийся от репрессивных потребностей; че­

ловек, органически не переносящий жестокости, на­силия, грубости, гуманный, мягкий, чувствитель­ный ^[113].

Нетрудно заметить, что абстрактный «новый че­ловек» Маркузе — это своего рода антипод нынеш­него— тоже абстрактного — насквозь порочного че­ловека, каким он встает со страниц работ Маркузе и других леворадикальных идеологов. Этот «новый че­ловек», порожденный негодующим сознанием, очень похож на идеального рафинированного интелли­гента, на романтического джентльмена, бросающего вызов погрязшему в грехе миру. Неудивительно, что и родиться этот человек может только в «вы­зове».

В фундаменте маркузианского представления о социализме лежит идея об изменении «биологической природы»^[114]человека, как необходимом предвари­тельном условии формирования «нового человека». Отталкиваясь от фрейдистского тезиса об опреде­ляющей роли бессознательного в социальном пове­дении^[115], Маркузе ищет изначальную причину вос­

произведения буржуазной морали и всей системы социальных ориентаций индивида в структуре его психики и закрепленных в ней потребностей, сфор­мированных капиталистическим обществом.

Человек, по мнению Маркузе, ничего не теряет, порывая с установившимися потребностями, ибо на нынешнем этапе развития они, по существу, утра­тили некогда присущую им функцию стимулятора общественного прогресса и поддерживаются искус­ственно капиталом в его собственных интересах. Но разрыв с «репрессивными потребностями» не есть последнее звено в цепи «преобразуемых структур». Маркузе не случайно связывает сдвиг в потребностях со сдвигом во «внутренней структуре человека». Дело в том, что потребности перестали быть чем-то внеш­

ним по отношению к человеку, т. е. чем-то целена­правленно интроецируемым^[116]в психику, сознание индивида. Потребляющий субъект и общество, во­площающее в своей структуре сложившиеся потреб­ности, сливаются воедино, индивид расстается с «вну­тренней свободой», в результате чего излишней ста­новится и интроекция: репрессивные потребности (потребности в конкуренции, убийстве, наживе, на­силии и т. п.) теперь заложены в самой психике, в структуре инстинктов, в «биологической природе» человека и постоянно самовоспроизводятся в ней. Грань между психологией и социологией, психоло­гией и политикой, по мнению леворадикалов, стала крайне зыбкой, либо исчезла вовсе^[117]. Отсюда необ­ходимым условием социального освобождения пред­ставляется разрушение существующей структуры инстинктов, создание «нового субъекта», сама биоло­гическая природа которого взбунтовалась бы про­тив существующей «жизненной среды».

зом, общество постоянно воссоздает (в сознании и идеологии) стереотипы поведения и стремлений как часть «натуры» своих граждан, и, пока бунт не за­хватит этой «второй натуры», этих укоренившихся стереотипов, социальный переворот останется ««неза­вершенным» и даже таящим в себе зерна собствен­ного поражения» ^[118].

Создание новых, «нерепрессивных» потребностей и формирование новых инстинктов не мыслится идеологами «новых левых» без радикального разры­ва со старыми потребностями и инстинктами — раз­рыва, формой которого и является бунт. Послушаем, что говорит об этом сам «социальный критик»: ««Доб­ровольное» рабство (добровольное, поскольку оно глубоко внедрено в человека)... может быть сломле­но лишь посредством такой политической практики, которая доберется до самых корней уступчивости и удовлетворенности во внутренней структуре чело­века,— посредством всестороннего и последователь­ного неприятия, отрицания истеблишмента с целью радикальной переоценки ценностей. Подобная прак­тика предполагает разрыв с известными рутинными способами видеть, слышать, ощущать и постигать вещи... всех мятежников объединяет одно — глуби­на Отказа»^[119].

Итак, мы, наконец, дошли до исходной ступени лестницы, ведущей, по мнению Маркузе, к соци­альному освобождению. Эта исходная ступень — «но­вая чувственность». «Новая чувственность» — тот самый «архимедов рычаг», с помощью которого ле­ворадикал хочет сформировать новую структуру по­требностей и в конечном счете перевернуть репрес­сивный мир капитализма, изменить всю структуру общественных, в том числе производственных, от­ношений. «Новая чувственность, которая выражает победу инстинктов жизни над агрессивностью и ви­новностью, могла бы воспитать в широких массах жизненную потребность в устранении несправедли­вости и страданий и определить дальнейшую эво­люцию «жизненного стандарта». Инстинкты жизни

нашли бы рациональное выражение (сублимацию) в планировании распределения общественно необходи­мого рабочего времени между различными отрасля­ми производства и внутри каждой из них, устанавли­вая, таким образом, приоритет целей и выбора: не только, что производить, но и какую форму придать продукту...

Маркузе, подчеркивая «эстетический характер» социального освобождения, находит его адекватное проявление в бунте, как спонтанном движении, взры­вающем всякие организационные формы, как нравст­венно-эстетическом катарсисе, ничем не сдерживае­мом самовыражении индивида, ведущем, как ему кажется, к освобождению раба «индустриального общества» ^[121].

Полагая, что в недрах развитого капиталистиче­ского общества существуют небходимые материаль­ные предпосылки формирования «нового человека», Маркузе совершенно не учитывает того обстоятель­ства, что становление новой чувственности осущест­вляется не в кратковременном акте разрыва — бун­та, а в ходе длительного процесса, включающего формирование новых общественных — прежде всего трудовых — отношений. Он противопоставляет «эко­номические и политические изменения» и «новую чувственность», ставя первое в зависимость от вто­рого, т. е. предлагает сначала научиться плавать, а потом уже бросаться в воду. Но откуда же возникает «новая чувственность», если она лишена питатель­ной среды? Если идея «новой чувственности» истори-

чески предшествует и возникновению самой этой чувственности, и возникновению социальной среды, которая способствует ее формированию, то сама чув­ственность, как реальный социальный факт, возни­кает не «до» и не «после», а в процессе ломки старо­го, репрессивного аппарата и строительства новой социальной структуры, т. е. в процессе революции. «Рабочий,— писал В. И. Ленин,— никогда не был от­делен от старого общества китайской стеной. И у не­го сохранилось много традиционной психологии капиталистического общества. Рабочие строят новое общество, не превратившись в новых людей, кото­рые чисты от грязи старого мира, а стоя по колени еще в этой грязи. Приходится только мечтать о том, чтобы очиститься от этой грязи. Было бы глубочай­шей утопией думать, что это можно сделать немед­ленно. Это было бы утопией, которая на практике только отодвинула бы царство социализма на небе­са» ¹. По этому пути и идет Маркузе. Сложный, дли­тельный процесс формирования нового человека он сводит к упрощенному, кратковременному, чисто не­гативному процессу политического разрушения. Но в этом процессе в лучшем случае осуществляется разрушение старой чувственности, и поскольку при этом не происходит формирование новой чувствен­ности, то реально возникает опасность разрушения вообще какой бы то ни было устойчивой чувствен­ности, своего рода эстетический вакуум, который в реальном, не терпящем вакуума политическом мире может быть наполнен отнюдь не прогрессив­ным содержанием, тем более что формирование но­вой чувственности есть для Маркузе стихийный, спонтанный, неорганизованный процесс, не имеющий определенной классовой основы. .

Бунт леворадикалов против организационного оформления массовых движений, против руководства деятельностью масс со стороны социально-полити­ческих организаций, поощрение стихийности и спон­танности этих движений, требование полного разры­ва с «традиционными» организациями трудящихся (партией, профсоюзами) связаны с представлением ^[122][123]о всякой организации, как материальном воплоще­нии бюрократизма.

129

Восхваляя стихийные действия масс, леворади­кальные идеологи в качестве аргумента выдвига­ют положение о том, что «развитое индустриальное общество» — это «бюрократическое иерархизирован- ное общество», комплекс «социальных пирамид», построенный таким образом, что основная масса насе­ления оказывается отстраненной от управления про­изводством и обществом. Французское общество, пи­шут Кон-Бендиты,— это общество, в котором «функ­ции руководства» оказываются сосредоточенными на одном полюсе, а «функции подчинения, исполне­ния» — на другом. Бюрократизация не позволяет ис­пользовать полностью те преимущества, которые мог бы обеспечить высокий технический уровень производительных сил, достигнутый ныне развиты­ми капиталистическими странами. В конечном итоге авторы приходят к выводу, что основное противоре­чие современного капитализма заключается в проти­воречии между естественным стремлением индиви­дов к творчеству, к самовыражению и бюрократиче­ской системой управления, сковывающей эту твор­ческую активность.

Обращая свой бунт против бюрократии, левора­дикалы нащупывают одно из уязвимых мест совре­менного капиталистического общества. Паразитируя на обусловленных научно-технической революцией требованиях рационализации управления, каста бю­рократов укрепляет свои позиции в буржуазном об­ществе и государстве, обретая еще большую власть и могущество, нежели в прошлом веке, когда Маркс уже имел все основания определять бюрократию как «особое, замкнутое общество в государстве» ^[124].

Особенностью современного капиталистического общества является то, что бюрократия не только со­храняет свою корпоративную, паразитическую сущ­ность, но и распространяет свою власть на новые ор­ганы общественного организма, приобретает новые формы и разновидности.

Речь идет прежде всего о связанном с милитари­

зацией общественной жизни усилении роли военной бюрократии. «Теперь,— констатирует американский социолог Дж. Гэлбрейт,— вооруженные силы или корпорации, которые работают на них, принимают решения и диктуют конгрессу и народу. Народ при­нимает все, что решается таким образом, и оплачи­вает счета». Люди, входящие в организации военного комплекса «естественно, принимают решения в соот­ветствии со своим взглядом на мир — взглядом бю­рократии, частью которой они являются. Проблема состоит не в заговоре или коррупции, а в ничем не сдерживаемых действиях военного комплекса. Бу­дучи бесконтрольным, этот комплекс отражает не национальные нужды, а нужды бюрократии» ^[125].

Другая характерная черта современного капита­листического общества заключается в том, что общее разбухание бюрократической касты сопровождается одновременным расслоением внутри самой бюрокра­тии, в результате чего происходит дальнейшая кон­центрация власти и отчуждение ее от «низов» ^[126].

Всевластие бюрократии в развитом капиталисти­ческом обществе порождает у антибюрократически настроенного бунтаря и леворадикального теоретика своеобразную аберрацию: бюрократия начинает ка­заться ему неотъемлемой характеристикой органи­зации как таковой.

Здесь играет роль и то обстоятельство, что в обы­денном сознании, как, впрочем, и в некоторых тео­риях анархистского толка, ориентирующихся именно на этот тип сознания, наличие в обществе бюрокра­тии прочно связывается с фактом существования от­носительно самостоятельного и стабильного управ­ленческого аппарата, начиная от общенациональных учреждений и кончая заводской или даже цеховой администрацией. Дебюрократизация, с этой точки зрения, выглядит как простое разрушение управлен­ческого аппарата. Подобная позиция является ре­зультатом неоправданного отождествления государ­ственного аппарата, как аппарата власти, аппарата подавления одной социальной группы другой, с ап­паратом управления, как аппаратом организации со­циальной жизни, т. е. материального и духовного производства.

Такое отождествление нетрудно понять, если при­нять во внимание, что в современном капиталистиче­ском обществе управленческий аппарат оказывается всецело поставленным на службу государственному аппарату. Но каковы бы ни были причины подобного отождествления, оно ведет не только к искаженному пониманию бюрократии, но и к анархистской трак­товке путей и форм борьбы против нее, к культур­ному нигилизму.

Для леворадикального сознания остается тайной, что существование бюрократии в строгом смысле слова связано не с исторически возникающей потреб­ностью в рациональном управлении, не с наличи­ем или отсутствием разветвленного управленческо­го аппарата, между звеньями которого существует сложное взаимодействие,— без такого аппарата не в состоянии обойтись ни одно современное развитое общество. Оно связано с формами и методами отправ­ления этим аппаратом соответствующих функций. А эти формы и методы в свою очередь коренятся в

антагонистически классовой природе современного капиталистического общества, в потребности господ­ствующего класса укрепить свое положение путем создания соответствующих «защитных» механиз­мов, призванных не допускать народ к власти. Сущ­ность бюрократии — в основанной на присвоении уп­равленческим аппаратом (превратившимся в замк­нутую корпорацию) власти и высвобождении этого аппарата из-под контроля со стороны общества. Не­удивительно, что при отождествлении управления с бюрократией борьба против последней оборачивается борьбой против всякой организации, против всякой дисциплины, т. е., по существу, против культуры и рациональности, ибо здесь происходит неоправдан­ное отождествление рациональной организации (не­избежно предполагающей определенную дисципли­ну), как воплощения человеческой культуры, и бюрократизма, как нерациональной организации, не­рациональной дисциплины и нерационального под­чинения.

Попытка пресечь всякую преемственность в раз­витии форм движения масс, ориентация на абсолют­ное отрицание механизмов управления обществом порождает вакуум, который тут же заполняется но­выми организациями, новыми формами. Об этом свидетельствует, в частности, опыт китайской «куль­турной революции», в которой западные леворади­калы увидели эталон антибюрократического движе­ния современности, но которая не привела, да и не могла привести, ни к «гуманизации», ни к «дебюро­кратизации» общества, а либо к смене одних бюро­кратических форм другими, либо к дезорганизации системы управления.

Уничтожая в процессе социалистической револю­ции аппарат власти буржуазного общества, револю­ционный класс должен уметь отделить его от меха­низмов управления, имея в виду, что создание от­лаженного управленческого аппарата в развитом капиталистическом обществе есть одна из материаль­ных предпосылок социализма и аппарат этот должен быть по возможности не уничтожен, а реорганизо­ван и преобразован. Эта необходимость использова­ния победившим пролетариатом старого «механизма

общественного хозяйничанья» была отмечена еще В. И. Лениным: «Один остроумный немецкий социал- демократ... назвал почту образцом социалистического хозяйства. Это очень верно. Теперь почта есть хо­зяйство, организованное по типу государственно-ка- питалистической монополии. Империализм посте­пенно превращает все тресты в организации подоб­ного типа. Над «простыми» трудящимися, которые завалены работой и голодают, здесь стоит та же бур­жуазная бюрократия. Но механизм общественного хозяйничанья здесь уже готов. Свергнуть капитали­стов, разбить железной рукой вооруженных рабочих сопротивление этих эксплуататоров, сломать бюро­кратическую машину современного государства — и перед нами освобожденный от «паразита» высоко технически оборудованный механизм, который впол­не могут пустить в ход сами объединенные рабочие, нанимая техников, надсмотрщиков, бухгалтеров...» ^[127]

Уместно вспомнить об отношении Ленина и к си­стеме Тейлора — первой четко обозначенной капита­листической системе рациональной организации тру­да, производства. «Учиться работать — эту задачу Советская власть должна поставить перед народом во всем ее объеме. Последнее слово капитализма в этом отношении, система Тейлора,— как и все прогрессы капитализма,— соединяет в себе утонченное зверство буржуазной эксплуатации и ряд богатейших науч­ных завоеваний в деле анализа механических дви­жений при труде, изгнания лишних и неловких дви­жений, выработки правильнейших приемов работы, введения наилучших систем учета и контроля и т. д. Советская республика во что бы то ни стало дол­жна перенять все ценное из завоеваний науки и тех­ники в этой области. Осуществимость социализма оп­ределится именно нашими успехами в сочетании Со­ветской власти и советской организации управления с новейшим прогрессом капитализма» ^[128].

Таким образом, нормальное функционирование развитой социальной системы оказывается невоз­можным без обусловленной требованиями опти­

мального функционирования этой системы дисцип­лины, без строго определенной регламентации дея­тельности, без субординации, отнюдь не исключаю­щей подчинения всех единым принципам и нормам. Такая организация процесса управления не тожде­ственна бюрократическому формализму, как бы ни пытались идеологи «новых левых» уверить в против­ном. Она есть не что иное, как проявление высокой культуры производства, распределения и потребле­ния материальных и духовных продуктов, без кото­рой не может быть и речи о построении социализма, о создании его материально-технической базы.

2.