О целостности и формообразовании организмов

В формировании учения о Биос как целостной планетарной биологической системе наиболее прин­ципиальное значение имеют представления о це­лостности и формообразовании биологических си­стем.

докл, Гиппократ — предтеча преформистов и Ари­стотель, предвосхитивший теорию эпигенеза. Конеч­но же, Стагерит не был знаком с древнейшими эпи­генетическими воззрениями китайцев и индийцев. Эпигенетические воззрения последних нашли отра­жение, например, в «Бхагавадгите», где они слегка окрашены в виталистические тона. Несомненно эпи­генетические взгляды выражены также в Талмуде, начало устной традиции которого восходит к IV—III векам до нашей эры. Эти взгляды одинаково ясно представлены в обоих вариантах текста талмуда, со­ставленном в Вавилонии (Талмуд Бавли) и состав­ленном в Палестине (Талмуд Иерушалми).

Некоторые историки науки, не совсем без осно­вания, причисляют Гиппократа к эпи генетикам, но в его знаменитом изречении о том, что все части зародыша образуются в одно и то же время, несо­мненно, можно видеть предвосхищение идеи пре­формизма, впервые четко сформулированной Се­некой в «Вопросах природы». Идея преформизма просматривается еще раньше, но в менее ясной фор­ме, в учении Анаксагора о «семенах вещей», позднее названных Аристотелем гомеомериями ^[157]\ Это уче­ние было далее развито Евдоксом из Книда. Пре- формистских виталистических взглядов придержи­вались и раннехристианские писатели; среди них апо­логет Люций Лактанций, «каппадокийцы» Василий Великий и его брат Григорий Нисский. Префор- мистские взгляды были утверждены как догма на со­боре в Византии в 629 г.

Проблема целостности организма и проблема его формообразования оказались тесно увязанными

между собой уже при первой их совместной поста­новке, честь которой принадлежит одному из са­мых загадочных и гуманных мыслителей древно­сти, основателю риторики, Эмпедоклу, которого со­временники почитали за чародея и который исце­лял смертельно больных, остановил эпидемию чу­мы, преобразовал в цветущий оазис город Селинунт, находившийся в состоянии экологического бедствия, раздал свое состояние бедным, отказался во имя де­мократии и свободы народа от предложенного ему царства и, будучи изгнанным этим народом и пола­гая свою миссию на земле исполненной, сознатель­но оборвал жизни нить, сойдя в огнедышащий кра­тер Этны*^[158]).

Светлый гений из Агригента, воспетый Гёльдер­лином в XVIII веке, предвосхитил в гротескной фор­ме в V веке до нашей эры одно из самых круп­ных обобщений в биологии середины XX века — концепцию самосборки, разработанную в резуль­тате изучения морфологии вирусов. Согласно кон­цепции Эмпедокла, самые первые организмы воз­никли в результате самосборки из отдельных ча­стей. Информация для сборки жизнеспособных ор­ганизмов, говоря современным языком, заключа­лась в пространственной структуре отдельных ча­стей. Случайные образования из несоответствующих друг другу субъединиц оказывались нежизнеспособ­ными и в результате отбора элиминировались. По­

ловое размножение возникло существенно позднее. Дифференциация полов произошла только на по­следнем этапе развития органического мира^[159]\

Эта схема развития, порожденная феноменаль­ной интуицией сицилийского философа, была пред­ставлена в образах немногих домашних животных и человека и в их фантастических модификациях, ко­торые, по существу, служили Эмпедоклу лишь сим­волами для изображения его представлений о про­исхождении и формообразовании первых целостных организмов ^[160]\

Эмпедоклова концепция самосборки пример то­го, как «древние гробницы», даже, казалось бы, дос­конально исследованные, еще таят в себе неведомые нам клады, которые становятся зримыми лишь в све­те новейших открытий. Каждое новое фундамен­тальное открытие увеличивает «связь времен», не только настоящего с будущим, но и с прошлым, од­нако далеко не всегда с такой очевидностью и прямо­той, как в случае с научным наследием Эмпедокла.

Такими же предельно скупыми средствами Эм­педокл выразил идеи, предвосхитившие сравнитель­ную морфологию Гёте, характерологию, теорию рав­новесия и движения небесных тел под действием сил тяготения («тяжести»). И еще он «утверждал, что свет движется...

И песнопенья его из глубин вдохновенного сердца Так громогласно звучат, излагают такие открытья,

Что и подумать нельзя, что рожден он

от смертного корня,

~ писал об Эмпедокле в I веке до нашей эры Лукре­ций Кар ^[161][162]).

А нам невольно вспоминается старинный афо­ризм: «Исполнена есть земля дивности».

Вслед за Эмпедоклом проблема целостности жи­вых организмов и их формообразования была впер­вые глубоко проанализирована Аристотелем, кото­рый в своих сочинениях упоминал «природоведа» из Агригента чаще, чем любого другого автора, и со­ветовал «постичь его слова по смыслу, а не по тому, что он туманно говорит»

Гений, чьи идеи о целостности и формообразова­нии организмов легли в основу теоретических изыс­каний вплоть до Нового времени, «шепелявил... имел тощие ноги, маленькие глазки и выделялся сво­ими нарядами, кольцами и прической» ^[163]\ но еще больше — своим горячим темпераментом. Платон, сравнивая с Аристотелем своего любимого ученика, флегматичного Ксенократа, говорил: «Какого осла мне приходится вскармливать и против какого ко­ня». — «Одному нужны шпоры, другому — уз­да» ^[164]∖ Но вот перед нами фреска Рафаэля «Афин­ская школа»: старец Платон с темпераментно возде­той рукой, указующий перстом на небо, и молодой Аристотель, как бы умеряющий спокойным жестом восторженный порыв вдохновенного старца и при­земляющий его возвышенные идеи. Этот жест ве-

дикого естествоиспытателя античного мира — пер­вый жест всякого естествоиспытателя, загипноти­зированного очевидностью. С Рафаэлем солидарен Гёте. Он сравнивает основателя Академии с острым пламенем, взметнувшимся к небу, а властителя дум в тенистых рощах Аполлона Ликейского — с прочно стоящей на земле пирамидой. Мы нс знаем, извест­ны ли были Рафаэлю и Гёте свидетельства древних об особенностях характера Аристотеля, но художник начала Чинквеченто и поэт периода нового расцве­та гуманистической идеи, завещанной Ренессансом, одинаково верно отразили дух учения Стагирита.

К решению проблемы целостности и формообра­зования организмов Аристотель подошел не только как философ, но и как естествоиспытатель. В послед­нем качестве он собрал и систематизировал естествен­но-научный материал своих предшественников, и сам широко использовал выдвинутый школой Гип­пократа метод натурных наблюдений. Сын лека­ря анатомировал и изучал зародышей многих жи­вотных, вскрывал куриные яйца на разных стадиях развития, исследовал развитие каракатицы и акулы, обнаружил партогенетическое развитие пчел, иссле­довал регенерацию у растений и «несовершенных» животных, вероятно, изучал абортивных зародышей человека. Философ, которому впервые удалось, как справедливо заметил многоликий Никола Бурбаки, систематизировать и кодифицировать приемы рас­суждения, остававшиеся неясными и несформули­рованными у его предшественников ^[165]>, и в натур­ных наблюдениях находил для себя доводы в пользу

эпигенеза, так же как их находила позднее энергич­ная сторонница эпигенетической парадигмы — Клео­патра, изучавшая человеческих зародышей, вскры­вая своих рабынь в разные сроки их беременности. Стагирит предположил, что зародыш человека раз­вивается из менструальных выделений, являющихся только материалом для развития, которому семен­ная жидкость придает форму. Из этого следовал вы­вод, что формообразующая сила находится не вне, а внутри зародыша.

Причину, начало, и сущность организма как цело­го зодчий элегантного здания ассерторической силло­гистики назвал душой. При этом будущий эвбейский скиталец, обвиненный в непочтении к богам, от­верг орфико-пифагорейскую доктрину о бессмер­тии души:

Когда, освобожденный от тела, ты вознесешься в свободный эфир, Она станет богом бессмертным, не знающим смерти ^[166]->.

Как антитеза этому «золотому» двустишью Пи­фагора зазвучал постулат Стагирита: «Душа неот­делима от тела» ^[167]∖ «Душа в целом скрепляет все тело» ^[168]∖ она «не может существовать без тела и не есть какое-либо тело, а потому она и пребывает в те­ле» ^[169]∖ Каждое тело имеет собственную форму и

вид; поэтому нельзя прилаживать любую душу к лю­бому телу, и, следовательно, невозможно переселе­ние душ, о котором учили Платон, Эмпедокл в поэ­ме «Очищение» и еще раньше Пифагор, утверждав­ший, что помнит себя в предыдущих жизнях и про­стым рыбаком Пирром, и героем Троянской вой­ны Эвфобром, сраженным в бою Менелаем, и даже Эфалидом, сыном Гермеса ^[170]∖ По образному выра­жению Аристотеля, пифагорейцы и Платон говорят так, как если бы кто утверждал, что строительное ис­кусство может проникнуть во флейту; для них, как и для орфиков, тело — темница для души.

В учении Аристотеля душа есть то, что делает те­ло целостной вещью, обладающей единством цели. Каждая часть целостного организма обладает опре­деленными свойствами не потому, что она образу­ется с ними, но наоборот: свойства эти развиваются потому, что природа данной части этого требует; ибо происхождение и развитие вытекает из сущно­сти и ради сущности данного предмета, а не на­оборот, сущность является лишь следствием разви­тия. «Иногда остаются незамеченными случаи, ко­гда целое причисляется к части, например, когда утверждают, что живое существо есть одушевленное тело, — писал Аристотель в одном из своих первых трактатов о законах логики. — Ведь часть никаким

образом не сказывается в целом, так что тело не мо­жет быть родом для живого существа, потому что оно часть живого существа» ^[172]∖

Весьма интересно сопоставить соотношение по­нятий «живое существо», «тело», «душа» у Аристо­теля, основателя классической логики, и у Лейбница, предвосхитившего принципы современной матема­тической логики. Последний писал: «Тело, принад­лежащее монаде, которая есть его энтелехия, или душа, образует вместе с энтелехией то, что можно назвать живым существом» ^[173]∖

Слово «энтелехия» в переводе с греческого в бук­вальном смысле означает «содержащее цель в самом себе». Аристотель использовал этот термин для обо­значения движения, осуществленности той или иной формы, выступающей как реализуемая в материи цель, и выставил первичную энтелехию, одушевля­ющую органические тела, единственным формооб­разующим началом. Таким образом через очень ем­кое понятие энтелехии Стагирит определил понятие души: «Душа есть первая энтелехия естественно­го тела, обладающего в возможности жизнью» ^[174]Λ «Возможность» — здесь категория конститутивная, принадлежащая к составу самого бытия.

То, что понимается под «первой» энтелехией, Аристотель поясняет примером. Энтелехию можно понимать двояко: или в том смысле, как мы го­ворим о научном знании, приобретенном кем-ни­будь и делающим из этого человека ученого, или

в смысле проявления этого знания, выражающегося в теоретическом рассмотрении. Энтелехия в смысле научного знания должна предшествовать теоретиче­скому рассмотрению, иначе говоря, осуществлению знания в «умозрении», поэтому ее следует называть «первой». Применяя это рассуждение к душе, Ари­стотель сравнивает ее с научным знанием ^[175]\

По воззрениям Стагирита, в природе ничего не совершается «понапрасну» — без цели. Целесооб­разность особенно видна в планомерности, с какой природа достигает определенных результатов посред­ством известных целей. Цель является побудитель­ной силой всякого развития, приводящего к ее осу­ществлению, поэтому она-то и есть верховная при­чина — причина всех причин. Позднее средневеко­вые схоласты назовут ее конечной причиной — causa finalis. Выяснение конечных целей есть первейшая и самая важная задача исследования природы^[176]).

Рассматривая целесообразность биологических процессов, Аристотель указывает на некоторое род­ство между «произведениямиприроды» и «произве­дениями искусства»: и те и другие-вызваны к жизни ради определенной цели. Принципиальная же раз­ница между ними заключается в том, что причина первых лежит в них самих, а причина вторых на­ходится вовне их: организм создает себя сам в ре­зультате формообразовательных процессов, а про­изведение искусства творит мастер. Иначе говоря, в живой природе действуют не внешние, а внутрен­ние цели^[177]\

Если Сократ открыл определение цели, а Платон развил его, то Стагирит явился основателем имма­нентной телеологии, которая оказала прямое вли­яние на представления очень многих последующих авторов в Средние века и даже в Век просвещения. На протяжении всего этого периода ее критика бы­ла не более чем «медь звенящая и кимвал бряцаю­щий». Пример тому крайне резкие выступления ван Гельмонта, автора учения об «Архее» ^[178]^ — концеп­ции, явившейся в действительности сильно ухудшен­ным повторением аристотелевского учения «О ду­ше». Комментарии к иммонентной телеологии Ари­стотеля всегда отражали представления своей эпохи. Согласно изречению, популярному в кругах сред­невековых схоластов, «auctoritas nasum cereum ha- bet» — «авторитет имеет восковой нос» и каждое поколение поворачивает его в свою сторону, слегка согрев.

В Новое время имманентная телеология полу­чила прочное основание в натурфилософии Лейбни­ца, который искал способ гармоничного сочетания целевых и причинных отношений и нашел «закон достаточного основания», в котором, однако, сам усомнился.

Значение телеологического принципа при рас­смотрении целостности организмов энергично под­черкивал и великий Кенигсбергский затворник, ко­торого Гейне так неожиданно сопоставлял с Робес­пьером. Кант писал, что взаимодействие частей в органическом существе подчинено целеполагающей деятельности, формирующей части в единое целое; организм есть естественное целое (Naturganzes), в

котором все цель и вместе с тем все средство. Объ­единение частей в целое возможно только через ко­нечные причины^[179]). «Органический продукт при­роды есть то, в чем все цель и вместе с тем все средство. Ничего в нем не бывает понапрасну, бес­цельно, и ничего нельзя приписать слепому механиз­му природы», — читаем в шестьдесят шестом пара­графе «Критики Способности суждения». Естество­испытатели, изучающие сравнительную анатомию, должны с абсолютной неизбежностью признать, что в животных и растениях ничего не бывает бесцель­но и случайно. Они «точно так же не могут отре­шиться от этого телеологического основоположения, как и от всеобщего физического». В семьдесят чет­вертом параграфе основатель «критической фило­софии» продолжает: «Нелепо даже надеяться, что со временем появится Ньютон, который сможет сде­лать понятным произведение на свет хотя бы одной былинки по законам природы, не упорядоченным с намерением».

Телеологическому принципу Канта противопо­ставил Артур Шопенгауэр неразумную волю, слепое бесцельное влечение к жизни... •

Идеи имманентной телеологии в истолковании формообразования и целостности организма достиг­ли наибольшего развития в философии Гегеля. Вели­кий реформатор науки о мышлении учил, что меха­нического отношения целого и частей недостаточно для того, чтобы познать органическую жизнь в ее ис­тине; только телеологическое соотношение есть сущ­ность и истина организма как целого.

Согласно Гегелю, члены и органы живого тела не должны рассматриваться только как его части, поскольку они представляют собою то, чем они яв­ляются, лишь в их единстве. Члены и органы целост­ного организма становятся простыми его частями только под рукой анатома, но тогда он уже имеет де­ло не с организмом, а с его трупом^[180]). «Так как бы­тие организма по существу есть всеобщность или ре­флексия в себя самого, то бытие организма в целом, как и его моменты, не могут состоять в анатомиче­ской системе; действительное выражение и внешнее проявление их скорее имеются налицо только в ка­честве движения, которое проходит через различ­ные части формообразования и в котором то, что выхватывается и закрепляется в качестве отдельной системы, по существу выступает как текущий мо­мент, так что не названная действительность в том виде, в каком ее находит анатом, должна считаться реальностью последней, а только эта действитель­ность как процесс, в котором только и имеют смысл анатомические части»^[181]), — таково не легкое перо глубочайшего мыслителя;

так он писал темно...

(А. С. Пушкин)

Против имманентной телеологии выступил Шел­линг. В его философии, которая, по образному выра­жению Гегеля, как молния, сразу установила облик нового мира^[182]), природа рассматривалась как целе­сообразное целое, как форма бессознательной жиз­

ни разума, назначение которой — порождение со­знания. Природа целесообразна, но она не произ­ведена по цели, а поэтому телеологическое объяс­нение целесообразности организма несостоятельно: «Все построенные на телеологии объяснения, т. е. те, в которых понятие цели, как соответствующе­го сознательной деятельности, предпосылается объ­екту, знаменующему бессознательную деятельность, на деле устраняют возможность всякого подлинно­го объяснения природы и тем самым становятся подрывом для всего нашего знания, стремящегося к завершенности»^[183]^. Целесообразность организма Шеллинг объясняет не на основании имманентной телеологии, а исходя из принципа мировой души, организующей мир в систему. Для него организм как целое, не сводимое к сумме частей, представ­ляет собою реализацию идеи целого, которая суще­ствует вне и до частей. «...Идея целого явным об­разом предшествует частям... идея целого может быть показана лишь путем своего раскрытия в ча­стях, а с другой стороны, отдельные части возмож­ны лишь благодаря идее целого.» ^[184]) — писал друг юности Гегеля незадолго до того, как узы дружбы, связанные политикой^[185]), были расторгнуты «Фено­менологией духа» —

И слог его, уступчивый и гибкий, Живой Протей. все измеренья брал.

(П. А. Вяземский)

К XIX веку в анализе проблемы целостности и фор­мообразования организмов резко возрастает роль кон­кретных биологических исследований. Кювье, отри­цательно относившийся к «абстрактным теориям», решительно не принимавший метафизику, «разви­вающуюся, следуя методу Платона, из поэтических метафор»^[186]), конкретизировал принцип конечных причин применительно к биологической организа­ции, и развил учение о корреляции частей организ­ма. Согласно этому учению, части организма как целостной системы полностью соответствуют друг другу и по своему строению (закон соподчинения органов), и по своим функциям (закон соподчи­нения функций): «Всякое организованное существо образует целое, единую замкнутую систему, части которой соответствуют друг другу и содействуют, пу­тем взаимного влияния, одной конечной цели»^[187]). Такой целью является жизнь в определенных усло­виях среды. Так как виды, по Кювье, неизменны, то целесообразность всего организма и его частей должна быть изначальной и неразложимой.

Исследования проблемы целостности и формо­образования организмов Кювье, Шеллингом, Геге­лем, Кантом, Лейбницем, Аристотелем и поныне представляют большой интерес, несмотря на раз­личия в их и современном понятийных аппаратах, в категориальном строе мышления. «...Звезда бо от звезды разнствует во славе» ^[188]), но как бы ни бы­

ло, а все же каждый из них мог бы по праву присо­единить свой голос к словам древнего рунопевца:

Как бы ни было, а все же

Я в лесу раздвинул ветки, Прорубил тропинку в чаще, Выход к будущему дал я, И тропиночка открылась

В восходящем поколенье^.

Их тропа есть в каждом восходящем поколении, потому что Вальхала гениев находится в сегодняш­нем дне — она всегда в настоящем. Все гении — наши современники, их время — вечность. Но для того чтобы понять, что такое гений, нужно иметь хотя бы малую искру таланта. Иначе трудно объ­яснить, как могло случиться, что в конце XX сто­летия для некоторых шекспироведов Шекспир ока­зался «синтетической творческой фигурой», подоб­ной Эркману-Шатриану, а для других, еще более «радикальных шекспироведов», — всего лишь ли­тературным псевдонимом группы авторов едино­мышленников, совсем как кавалер ордена святого Станислава первой степени Козьма Прутков, «слу­чайный знакомый» братьев Жемчужниковых и гра­фа А. К. Толстого. Да, не всем дано понять, что новаторство и оригинальность гения — его крест и предопределение. Крест тем тяжелее, чем выше призвание.

Однако вернемся в историческое русло нашего повествования. Дальнейшему развитию представле­ний о целостности и формообразовании организ- ^[189]

мов в большой степени способствовала острая, по­рой ожесточенная, полемика между сторонниками теории преформизма и приверженцами теории эпи­генеза. Обе теории пронесли через века, каждая в себе, неопознанную истину другой в веригах чуж­дой ей формы. В каждой из них было «время наса­ждать и время вырывать посаженное» ^[190]∖ Это при­мер титанических, но неизбежно безуспешных уси­лий объяснить все многообразие явлений, опира­ясь лишь на одну из двух составляющих дуализма целостности.

Заметным явлением в развитии представлений о целостности и формообразовании организмов бы­ло возникновение в конце XIX столетия различных форм неовитализма. К середине XIX века классиче­ский витализм, получивший начало в трудах Аристо­теля, скрылся на время, облекся в покрывало и по­чти бесследно исчез вскоре после того, как его кон­цепция была наиболее ясно и полно сформулиро­вана его горячим сторонником, самым авторитет­ным химиком первой половины XIX столетия, од­ним из творцов современной химии Иоганном Бер­целиусом, невольно обнажившим тем самым наи­более слабые стороны древнего учения — его Зи­гфридово пятно, его Ахиллесову пяту. Это не стало глубинной причиной естественной смерти классиче­ского витализма, но объективно способствовало ей, особенно после синтеза Фридрихом Вёлером веще­ства животного происхождения.

Противники классического витализма стали при­давать этому синтезу фундаментальное значение, ут­верждая, что получение таким путем продукта жиз­

недеятельности показало принципиальную возмож­ность полного синтеза природных органических со­единений. Историческое значение синтеза Вёлера в опровержении витализма было крайне преувели­ченно ими. Подлинная причина угасания классиче­ского витализма была тесно сопряжена с тем, что уже с начала столетия проблемы физиологии фор­мообразования и целостности организма перестали привлекать научный интерес. С возрождением это­го интереса связано возникновение неовитализма — был скован заново расколотый в бою Нотунг.

Наиболее развитая концепция неовитализма бы­ла разработана Гансом Дришем, великим экспери­ментатором, для которого эксперимент был больше чем только эксперимент; он был для него еще и то же самое, что впечатление для художника. В статье «Локализация морфогенетических процессов. Дока­зательство их виталистического характера», появив­шейся в свет в предпоследний год XIX века, автор постулировал, впервые для себя, автономность жиз­ненных явлений, но только в 1904 г. в книге, вышед­шей под заглавием «Понятия природы и суждения о природе», Дриш дал логически-методологическое обоснование новой системы понятий и указал ее место в совокупности естественно-научных систем, с чем мог бы, без сомнения, согласиться сам Аристотель,

П maestro di color thesann^^,7∖

Центральное место в системе понятий Дриша принадлежит понятию «энтелехия». Последней, в отличие от классического понятия энтелехии, было

³⁷) Строка из «Божественной комедии» Данте (песнь IV) (Ари­стотель среди своих дохристианских друзей).

придано значение изнутри действующего начала, обуславливающего целостность и направленность раз­вития организма ^3δ∖ Энтелехия Дриша — это лишь «виталистический или автономный фактор», кото­рому нет ничего равнозначного в неорганическом мире* Она нечто подобное силам, но не физическим. «Физические силы неадекватно объясняют некото­рые органические явления, поэтому я ввожу нечто подобное силам, но не физические силы, потому что они действуют иначе. Например, они простран­ственно не локализированы, — говорил Дриш во вре­мя диспута на Международном философском кон­грессе в Праге. — Верно, что они действуют на фи­зический организм, но их действие распространяет­ся на весь организм, а не только на его отдельные части. Следовательно, вы не можете сказать, где они локализованы»'^[191][192]). Энтелехия Дриша целост­на, нераздельна, нелокализована, непространствен­на по существу, а потому недоступна изображению в пространственных образах и может быть только мыслима. «Энтелехия, не будучи многообразием» ни в пространстве, ни во времени, созидает его, по­добно тому, как художественный акт, сам по себе не пространственный, воплощается в художествен­ное произведение.

Концепция неовитализма Дриша вызвала обшир­ную критику. Экспериментатор отстаивал «энтеле­хию», как высокопрофессиональный философ, и «эхо щита удваивало звон мечей», как говорится в пес­

не, послужившей древнему скальду выкупом голо­вы. Критика не ослабла и после того, как «щит» вы­пал уже навсегда из рук талантливого конструктора и мужественного защитника этой концепции. Осо­бенно глубокой она была со стороны крупнейшего советского теоретика-эволюциониста И. И. Шмаль- гаузена, который убедительно показал, что неови­тализм Дриша явился логическим завершением ме­ханистических взглядов биологов второй половины XIX века^[193]\ Осознав недостаточность этих механи­стических воззрений, Дриш пытался их преодолеть тем же механистическим — суммативным методом: он всего лишь прибавил к механистической схеме руководящий нематериальный фактор.

Критика неовитализма продолжается непрерыв­но, подобно говору меди Додонской, однако несмот­ря на, казалось бы, всеобъемлющую критику неови­тализма Дриша, не можем не бросить в «энтелехию» камень и мы, не первый, но свой. Для Дриша ор­ганизм продолжал всегда оставаться системой орга­нично целостной в каждый отдельный момент своей жизни, т. е. только перманентноцелостной системой, что порождало непреодолимые трудности при объ­яснении им же открытых явлений. Это тем более удивительно, что результаты его блистательных экс­периментов вплотную подводили к открытию осо­бого типа целостности, к открытию хроноцелостных систем, т. е. систем органично целостных в пределах интервала времени от момента своего зарождения до периода дефинитивного состояния включительно или до последнего мгновения своего существования, но не обладающих органичной целостностью в каж­

дый отдельный момент своего существования. По­добно тому как Оттавио Рануччини и Якопо Пе­ри, участники флорентийской «камераты» Джован­ни Барди, в поисках путей возрождения античной трагедии «открыли» новый вид искусства — опе­ру, Дриш в поисках доказательств «автономии жиз­ненных явлений» «натолкнулся» на свойства хро­ноцелостности организма. Благодаря этому значе­ние трудов Дриша шире не только неовитализма, но и шире эмбриологии, шире биологии развития.

Если бы великий экспериментатор понял, что организм обладает свойствами хроноцелостных си­стем, ему бы не пришлось создавать такую химе­рическую конструкцию, как энтелехия, призванную объяснить явления хроноцелостности, исходя из пер­манентной целостности организма.

Биологами и философами энтелехия Дриша бы­ла дружно отвергнута, но представление о целостно­сти организма в каждый отдельный момент его жиз­ни, господствовавшее и до Дриша, еще более укоре­нилось. И поныне, достаточно услышать словосо­четание «целостность организма», чтобы понять — речь идет о его перманентной целостности, подобно тому как в средневековой китайской литературе бы­ло достаточно эпитета «светлая», чтобы понять — речь идет о луне.

Неовитализм Дриша, как и другие, менее из­вестные теперь концепции неовитализма (Иоган­на Рейнке, Н. В. Бугаева, Ольдекопа...), не мог­ли решить проблему целостности и формообразо­вания организмов, но они подготовили почву для организмических теорий и обобщения представле­ний о целостности организма (конечно же, толь­ко о перманентной целостности) на системы других

структурных уровней, включая надорганизменные живые системы. Однако прежде чем перейти к рас­смотрению целостности надорганизменных систем, нельзя не коснуться кратко концепции, выдвинутой И. И. Шмальгаузеном, который исходил из того, что «проблема целостности организма рождена идеали­стическим мировоззрением»^[194]^.

Согласно И. И. Шмальгаузену, наследственная стойкость организма определяется не стойкостью ге­нов, а сложностью системы морфогенетических свя­зей, объединяющих все части развивающегося ор­ганизма в одно целое^[195]). Эта система усложняется по мере эволюции. Существование интегрирующих факторов является условием, определяющим воз­можность прогрессивного дифференцирования ор­ганизма, а последнее неизбежно ведет к дальнейше­му усложнению интегрирующей системы корреля­ций. Иначе говоря, внутренние связи частей орга­низма являются необходимыми факторами его само­развития. Таким образом, И. И. Шмальгаузен рас­сматривал организм как сложную систему, способ­ную к авторегуляции, и полагал, что общие прин­ципы построения организмов имитируются в совре­менных технических устройствах. И вот здесь-то мы полностью согласны с заключением редакторов его «Избранных трудов»: проблему возникновения це­лостности организма следует считать одной из глав­ных и все еще не решенных общебиологических Про­блем^[196]). Что же касается имитации «в современных технических устройствах» общих принципов постро­

ения организмов, то это проявление тех самых на­дежд, которыми уже когда-то Прометей уврачевал людей:

Хор? Не сделал ли ты больше чем сказал ? Прометей: Я от предвиденья избавил смертных.

Хор: Каким лекарством их уврачевал ?

Прометей: Слепые в них я поселил надежды^[197]'*,

6.1.2.