НАУКА И «ЖИЗНЕННЫЙ МИР»

Появление последнего гуссерлевского сочинения — событие незаурядное в истории феноменологической философии. В течение долгого времени феноменоло­гия в глазах ее создателя, а также в интерпретации со­временников была синонимом учения о феноменах «чистого» сознания, о типах и формах осознания, свой­ственного абстрактному, внеисторическому субъекту.

познавательных проблем и исследовать науку как фе­номен, возникший в исторических границах европей­ской культуры. В связи с новой проблематикой задача феноменологии рассматривается так, что вопрос о происхождении и условиях возможности научного зна­ния становится частным вопросом в контексте обшир­ной программы преодоления кризиса, поразившего, по мнению Гуссерля, современную эпоху.

Это изменение в содержании гуссерлевского мыш­ления объясняется прежде всего причинами социаль­ного порядка. В последний период своей жизни Гус­серль оказался свидетелем таких событий, потрясших Западную Европу, как первая мировая война, после­военный экономический кризис, фашизация Германии и т. п. Эти события, несомненно, были восприняты им через призму личного опыта, выразившегося, в част­ности, в потере сына в мировой войне, в преследова­ниях со стороны гитлеровских властей, в разрыве с некоторыми учениками по расовым и политическим мотивам и проч.

Следует также говорить о некотором теоретичес­ком тупике, в котором оказалась «чистая» феномено­логия и который в какой-то мере был осознан самим Гуссерлем. Отсюда его стремление рассмотреть на­уку в контексте ее связей и взаимопересечений с че­ловеческой жизнью, что, безусловно, ЯВИЛОСЬ шагом вперед в развитии чисто созерцательной философии, которая сознательно отгораживалась от внешней ре­альности. Поздний Гуссерль настойчиво проводит мысль о том, что истоки кризиса нашей эпохи можно обнаружить только путем анализа той особой роли, которую играет наука в жизни «европейского чело­вечества».

Возникновение науки в Древней Греции в Vll—Vl вв. до н. э., полагает он, явилось уникальным событием во всемирной истории, ибо это событие существенным образом определило специфику духовного облика «Европы» в сравнении со всеми другими культурами — китайской, вавилонской, индийской и т. п. Именно в «Европе» — если это понятие брать в культурно-исто­рическом, а не в географическом смысле — впервые пробудился к жизни совершенно новый тип ориента­ции индивида — «теоретический», который Гуссерль противополагает «религиозно-мифической» жизненной ориентации в неевропейских культурах.

Вся аргументация Гуссерля развертывается таким образом, чтобы человеческая история предстала в ка­честве продукта научного прогресса. Донаучное миро­воззрение, подчеркивает он, выступало в форме спе­кулятивно-мистического «знания» о потусторонних си­лах, в форме «мифа», опосредующего восприятие окружающего мира, но оно было тесно связано с практикой человека, с его жизненной судьбой, оно «стимулировалось практикой и потом само станови­лось практически заинтересованным» ¹.

Теоретическая ориентация, напротив, основана на преднамеренном и систематическом воздержании от всех практических интересов, в том числе и от инте­ресов специализированной практики на уровне про­фессиональной жизни теоретика. «Теоретическая ори­ентация совершенно непрактична, даже если она и выступает при этом в качестве профессиональной ори­ентации» ².

В данной особенности теоретического знания, по Гуссерлю, таится возможность отчуждения науки. Определяя ее как форму жизненной ориентации, он готовит почву для ее критики в духе традиций «фило­софии жизни». C этой точки зрения наука не имеет самостоятельной ценности. Она лишается автономии, которой должна была бы обладать система объектив­но-истинного знания. Только жизнь с ее запросами и потребностями становится единственным критерием, по которому производится оценка науки и научной ра­циональности. Это очень важно в плане будущих кон­тактов феноменологии и «неомарксизма», поскольку последний, как отмечалось, стремится «социологизи- ровать» науку, понять ее как продукт определенных социально-исторических условий.

Гуссерль концентрирует внимание на взаимоотно­шениях практической и теоретической сфер человече­ской жизни. Он отмечает, что теоретическая ориента­ция, возникшая в Древней Греции, разрастается в «си­стематически замкнутую форму», которую греки

называли философией. Будучи наукой о мире в целом, наукой об универсальном единстве бытия, философия пробуждает интерес к отдельным сферам бытия, вследствие чего она разветвляется на специальные на­уки. Взаимосвязь философии и специальных наук, а также теоретической и практической сфер была нару­шена с возникновением «галилеевской» физики, кото­рая впервые произвела «математизацию» природы.

«Галилеевская» наука достигла больших успехов в формализации математических средств. Широкое при­менение этих средств привело к тому, что научные по­нятия постепенно утратили свое «первоначально-инту­итивное» содержание, а научное познание преврати­лось в чисто техническое «искусство», аналогичное иг­ре в карты или в шахматы. Чтобы овладеть этим ис­кусством, достаточно было усвоить «правила игры», т. е. научиться оперировать значками, символами, тех­ническими терминами и т. п.

«Технизация» естественнонаучного мышления «трансформирует» и «маскирует» смысл всей его ра­боты, вследствие чего утрачивается представление о статусе «донаучной» природы, которая дана эмпири­чески, в «живой» наглядности повседневного опыта. «Галилеевская» наука, исходя из своих интересов, трак­тует природу как «прикладную математику». Это при­водит к дезориентации в мировоззренческом плане, ибо не только ученые-профессионалы, но и все обра­зованные люди начинают воспринимать «математизи­рованную» природу как «объективно-истинный» мир.

«Наивная» вера в «объективное» существование мира, а также в возможность его непричастного со­зерцания порождает, по Гуссерлю, «объективизм» — специфически философскую установку, которая за­ключается в стремлении интерпретировать научное познание как объективный процесс, не имеющий отно­шения к человеческой «субъективности». Подобная интерпретация, подчеркивает Гуссерль, составляет главную предпосылку европейского кризиса, ибо за­крывает путь к осознанию жизненных взаимосвязей между «реальной» практикой и «чистой» теорией. Ориентируясь на идеалы «объективизма», наука утра­чивает свой жизненный человеческий смысл и вырож­дается в чисто «фактическое» исследование, которое обходит все вопросы о «разумности» или «неразум­ности» человеческого бытия.

Очевидно, что и здесь пересекаются пути Гуссерля и «неомарксистов». Критикуя «объективизм», Гуссерль подчеркивает его гипертрофированный интерес к «фактам». Что касается «неомарксистов», то они свя­зывают позитивистскую ориентацию на «фактически данное» со стремлением оправдать существующий по­рядок вещей. Кроме того, они говорят об «овещест­вленном» сознании науки, которая не в состоянии раз­глядеть за внешней оболочкой своих продуктов чело­века и его живую деятельность. И это перекликается с гуссерлевской критикой «объективизма», который, по его мнению, игнорирует человеческую субъектив­ность.

Возлагая ответственность за отчуждение наук на «объективизм», Гуссерль стремится обосновать поляр­но противоположную позицию — философский «субъ­ективизм», который представил бы науку как продукт человеческой деятельности. Он подчеркивает, что путь к человеческой субъективности лежит через гумани­тарные науки, науки о «духе». В этой связи особое зна­чение приобретает вопрос об их методологическом своеобразии, а центр тяжести полемики с «объекти­визмом» смещается в иную плоскость.

«Объективизм», по Гуссерлю, лишил естествозна­ние мировоззренческих ориентиров. Но в этиологии европейского кризиса он сыграл и другую роль — вы­ступил в обличье натурализма, который направил по лажному пути гуманитарные науки.

Такое истолкование разделило мир на две само­стоятельные сферы — природы и духа. Но дуалисти­ческое мировоззрение постоянно испытывало тяготе­ние к одностороннему физикализму. Поскольку «нату­рализованный» дух рассматривался как «придаток» те­лесности, постольку объяснение духовных явлений всегда упиралось в причины физического порядка. Так возникло убеждение, что «естественнонаучный метод должен также раскрыть тайны духа» ³.

Рассуждения Гуссерля о «натурализме», безуслов­но, созвучны «неомарксистской» критике «овещест­вленного» сознания социальных наук. «Неомарксисты» категорически возражают против подчинения этих на­ук естественнонаучной методологии. Так же поступа­ет и Гуссерль. Не менее решительно, чем это делали Маркузе, Адорно и другие «неомарксисты», он стре­мится «перевернуть» освященное позитивистской тра­дицией соотношение социогуманитарных и естествен­ных наук и первые истолковать как своеобразную ос­нову и предпосылку вторых.

Натурализм утверждает приоритет «природы» по отношению к «духу». Между тем самостоятельность «природы» точных наук—всего лишь видимость, по­скольку своим возникновением она обязана деятель­ности «духа». Как феномен духовный, она относится к сфере культурной истории европейского человечест­ва, а это значит, что ее действительный статус не дол­жен определяться средствами самого естествознания. «Истинная природа, природа в естественнонаучной ин­терпретации,— говорит Гуссерль,— является продук­том исследующего духа, а потому предполагает науку о духе» ⁴.

Гуссерль стремится противопоставить «объективиз­му» собственное обоснование наук — такое, которое вскрыло бы генетические и содержательные связи между сферами теории и практики.

Разнообраэные формы человеческой деятельности, как практической, так и теоретической, не исчезают бесследно — их результаты, т. е. разнообразные пред­метные смыслы, «осаждаются» в сознании субъекта, образуя смысловой фундамент всякой актуальной дея­тельности. Гуссерль различает две формы синтетиче­ской деятельности сознания — «активный» и «пассив­ный» генезис. Первая форма используется в практиче­

ски значимых ситуациях — как в повседневной жизни, так и в теоретическом исследовании, поскольку она связана с «производством» или «конституированием» новых предметных смыслов. Но она опирается на «пас­сивный» генезис — на смысловой контекст, созданный предшествующей конститутивной деятельностью. На­пример, конституирование «культурного» значения та­ких предметов, как молоток, стол или произведение искусства, предполагает наличное знание соответству­ющего предмета на уровне восприятия или перцеп­тивного опыта. Благодаря тому, что всякий конкрет­ный акт восприятия имеет позади себя «историю» кон­ститутивных достижений, происходит опознание пред­мета, так сказать, с первого взгляда, а то, что обычно считается «неизвестным», имеет хотя бы внешние при­знаки «известного» — форму «предмета», простран­ственные свойства и т. п.

Конструктивные процессы теоретического мышле­ния, подчеркивает Гуссерль, специфичны и по харак­теру сильно отличаются от «активных» действий, при­нятых в повседневной практике. Однако теоретическая деятельность имеет свои исторические корни, посколь­ку опирается, с одной стороны, на «пассивный» синтез, поставляющий «материал» для всевозможных «актив­ных» действий, а с другой — на «активные» достиже­ния повседневной практики, ибо уже простое воспри­ятие отклоняющейся стрелки на шкале прибора тре­бует от экспериментатора той же «активности», в кото­рой нуждается обыденное, «донаучное» наблюдение.

«Объективизм» ошибочно рассматривает «приро­ду» естественных наук как результат автономной дея­тельности научного мышления. Однако он не учитыва­ет той роли, которую играет в научном исследовании предшествующий, «донаучный» опыт человечества. «Природа» наук — это продукт конструктивного пре­образования «жизненного мира», т. е. мира перцеп­тивного опыта, известного людям задолго до появле­ния «галилеевской» физики и продолжающего сущест­вовать в эпоху ее триумфального шествия.

«Жизненный мир» определяется Гуссерлем как «общеизвестное, которое всегда во всей человеческой жизни является чем-то само собой разумеющимся, во всех своих формах хорошо знакомым через опыт» ⁶. Этот мир является «основой всякого объективного по­знания», чем-то «заранее существующим», «почвой»

для всей как теоретической, так и внетеоретической практики ⁷. Его структуру образуют некоторые «пер­воначальные очевидности», т. е. предположения, кото­рые привычны и несомненны для всякого человека, пребывающего в «жизненном мире». Эти «очевидно­сти» служат важнейшей предпосылкой научной дея­тельности: экспериментальные данные, научные при­боры, взаимодействие ученых, теоретические утвер­ждения и даже «объективно-истинный» мир науки — все это приобретает специально научный смысл только потому, что изначально имеет характер жизненно-ми­ровых объектов и событий.

Опираясь на концепцию «жизненного мира», Гус­серль подвергает критике эмпиризм. В центре его вни­мания понятие «непосредственно данного» — излюб­ленная тема «неомарксистов». Сторонники эмпириз­ма, подчеркивает он, отождествляют базисный уровень в познании с так называемым чистым опытом, кото­рый якобы непосредственно отражает свойства объ­ективного мира, так как состоит из ощущений, или чувственных данных, счастливо избегнувших предвари­тельных интерпретаций. Но чувственные данные непо­средственно относятся не к миру науки, а к «жизнен­ному миру». Не следует думать, что эти данные, изна­чально обладая каким-то «чистым» смыслом, образу­ют первичный источник наших знаний о «жизненном мире». Напротив, этот мир предшествует чувственно­му созерцанию как сфера готовых, упорядоченных и заранее известных значений. Именно эти значения, или «очевидности», образующие устойчивые априорные структуры, позволяют истолковать и наполнить смыс­лом пресловутые чувственные данные. Последние вне связи с априорными «жизненно-мировыми» структура­ми вообще лишены всякого содержания и не могут служить источником, из которого научное мышление черпает свой смысл.

В соответствии с установками феноменологическо­го метода Гуссерль исключает все вопросы об объек­тивном существовании мира и рассматривает проблему обоснования науки в плане взаимоотношения двух ти­пов сознания — «жизненно-мирового», органически связанного с нуждами повседневной практики, и есте­ственнонаучного, которое лишено непосредственно­практического значения, так как его продукты — иде альные истины — очищены от всякой субъективности

и обладают «надвременным» смыслом. Определив та­ким образом проблему, Гуссерль стремится показать, что автономность научных истин — только видимость, и в подтверждение ссылается на исторический гори­зонт разнообразных форм человеческой деятель­ности, в котором только и может функционировать на­учное мышление.

Этот подход позволяет зафиксировать ряд особен­ностей, характерных для научно-теоретической дея­тельности. В самом деле, научное сознание тесно пере­плетается и постоянно взаимодействует с обыденным. Наука существует в контексте повседневной практики и даже включает ее в себя как уровень неспециали­зированных действий. В процессе создания научной картины мира используются разнообразные продук­ты обыденного сознания: структуры чувственного опы­та, естественный язык, способы членения мира, свой­ственные «здравому смыслу», и т. п.

Однако Гуссерль непомерно преувеличивает роль обыденного сознания. Он не учитывает относительной автономии науки, ее особого гносеологического и ме­тодологического статуса, а главное, ее специфической способности к теоретическому мышлению, которое бесконечно превосходит возможности допредикатив- ного опыта и простейших концептуальных схем, приня­тых в донаучном обиходе. Теоретические интерпрета­ции «очевидного» и «общеизвестного» порою оказыва­ются настолько парадоксальными, что полностью утра­чивается смысловая связь между научной и обыденной эмпирией, а это обстоятельство вынуждает с большой осторожностью отнестись к заявлению о том, что обы­денное знание образует смысловой фундамент науч­ных истин. Иное дело, что оно играет необычайно важную роль на этапе практическо-ценностной интер­претации научных теорий, в частности, когда они соиз­меряются с потребностями человеческой жизни.

Гуссерль обходит вопрос о социальных предпосыл­ках отчуждения науки и кризиса «европейского» чело­вечества. Однако его учение включает ряд идей, ко­торые оказали большое воздействие на буржуазную социальную теорию. В частности, понятие «жизненно­го мира», истолкованное как сфера обыденных взаимо­действий людей, легло в основу так называемой фено­менологической социологии. Отвергая позитивистскую методологию с ее претензией на «объективность» и

«нейтральность» познания, эта социология делает ак­цент на «субъективных» методах, таких, как «понима­ние», «вживание» и т. п. Соответственно, обществен­ная реальность изображается ею в «субъективном» ас­пекте, а именно, с точки зрения внутренней мотивации действующего индивида⁸.

В этом же ключе, но с позиций леворадикальной идеологии, использовали гуссерлевское учение «нео­марксисты». Естественно, что особое внимание они уделили феноменологическому критицизму, стремясь не только усилить его, но и придать ему соответству­ющую идеологическую окраску. Однако ведущие представители «неомарксизма» не сразу смогли рас­познать в гуссерлианстве оружие против позитивиз­ма и «объективизма» — их философских врагов, сто­ящих на страже господствующего социального по­рядка.