Дискурсивная этика

Среди различных негативных последствий современных способов жизни более всего беспокоит исчезновение моральности как основы межчеловеческих отношений, как безусловного и абсолютного призна­ния другого.

Социальный прогресс состоит в переходе от грубого насилия, от давления родовых и сословных предрассудков к закону и праву. Но яв­ляются ли юридические законы некими абсолютными нормами, воз­вышающимися над интересами классов и национальных государств, можно ли рассматривать их по аналогии с законами науки и попытать­ся доказать, что среди разнообразных проектов права есть такой, ис­тинность которого может быть доказана и признана всеми остальны­ми людьми, или же вопрос об истине права и морали так же неразрешим, как и вопрос об истине той или иной религии? Смогут ли смириться люди, что, наряду с различными религиозными верования­ми, существуют различные нормы нравственности и даже морали, что следует проявлять терпимость по отношению к тем, у которых разли­чие «плохого» и «хорошего» отличается от нашего? Или же, не в силах доказать истинность и тем самым абсолютное превосходство своей морали и веры над другими, мы вынуждены будем занять «генеалоги­ческую» позицию, т.

предлагаемых нам в качестве универсальных прав и свобод и станем защищать свои, основанные на традициях наших предков. Таким об­разом, если истина дистанцируется от интересов, то ценность связана с ними.

Отсюда именно в сфере практического сознания возникают затруд­нения взаимного признания друг друга. Если люди ориентируются ис­ключительно на успех, на результаты своих действий, то они стремят­ся оказать экономическое давление на окружающих или используют иные средства принуждения. Подобные стратегические действия выз­ваны интересами индивида, который живет в заданных средой услови­ях и, чтобы выжить, вынужден, преодолевая сопротивление внешнего мира и других личностей, силой реализовывать свои интересы. Стро­го говоря, на этом уровне одна сила определяется и ограничивается другой силой. Здесь есть сила, но нет ни истины, ни справедливости. Наоборот, у моралистов получается, что чистая справедливость совер­шенно бессильна и существует лишь в идиллическом сознании, напри­мер, князя Мышкина.

Чтобы жить, а не воевать, общество, согласно Т. Гоббсу, заключило своеобразный договор, в который входили общеобязательные нормы, исключающие насилие. Наряду с традиционными нормами юридичес­кие законы стали регуляторами и ограничителями таких действий, кото­рые представляют угрозу для других людей. Однако если возможны об­щечеловеческие нормы, то можно ли указать место, где они реализуются? Вряд ли сегодня кто-то станет оспаривать, что такие нормы существу­ют, хотя большинство людей терпимо относится к нормам и верованиям других. Можно предположить, что общечеловеческие нормы формиру­ются в ходе критики и осуждения тех, кто своими действиями наносит вред окружающим или их имуществу. Но основанные на этих нармах моральное обличение, осуждение и даже юридический приговор оста­ются чем-то внешним и формальным. Они не ведут к примирению. Лю­бовь и вера тоже иногда переходят в фанатическую ненависть.

Никто не сомневается, что мораль должна ограничивать науку, поли­тику и бизнес от злоупотреблений и что именно философия должна пользоваться не только логико-методологической критикой, но и мораль­ными обличениями. Однако все понимают, что практической пользы от этого нет почти никакой, что моральное обличение лишь создает види­мость того, что кто-то знает о злоупотреблениях и предотвратит их. Это похоже на религиозное решение проблемы справедливости на Страш­ном Суде.

Как справедливость воплотить в каждом конкретном поступке — это главный вопрос. Сегодня об этом думают все чаще и результатом явля­ется разработка не столько общей теории морали, всеобщие нормы ко­торой в целом принципиально не изменяются, как и законы логики, вот уже два тысячелетия, сколько построение таких дискурсов в науке, по­литике, бизнесе и т. п., в которые встроена этика, этика положительная, а не запретительная, прескриптивная, а не нормативная. Моральные тре­бования перестают быть запретами и осуждениями. Они становятся кон­кретными рекомендациями, встроенными в практический дискурс и дей­ствующими внутри его. Благодаря этому они способствуют таким решениям, которые являются не только инструментальными, но и эти­ческими.

Как соединяется частное и универсальное на уровне экономических, юридических, медицинских и иных советов? Иногда думают, что специ­алисты могут выдавать советы наподобие того, как производят матема­тические вычисления. На самом деле они несут ответственность за свои рекомендации, и это предполагает обоснованность не только инструмен­тального, но и этического знания. Теория аргументации в сфере мораль­ных суждений может быть реализована только в сфере «неформальной логики» практического дискурса, так как согласие о морально-практи­ческих вопросах не связано напрямую с эмпирическими подтверждени­ями и опирается на универсальный принцип морали, выполняющий функцию, похожую на ту, что обеспечивает «принцип индукции» в по­знании. Роль такого принципа играет «категорический императив» Кан­та.

Универсальные нормы могут стать всеобщими правилами действия, если они получают признание со стороны всех личностей, к которым имеют отношение. Опыт нравственного признания является принципи­ально коммуникативным. Моральные вопросы не могут быть решены монологическим путем, но требуют коллективных усилий. Совершенно недостаточно понимать дело так, что каждый человек самостоятельно приходит к признанию моральных норм и после этого «голосует» за их принятие, ибо требуется реальная аргументация участников для дости­жения консенсуса. Только в этом случае моральные нормы приобретут связь с личным интересом, который, будучи выражен в речи, получает оценку со стороны других личностей.

Есть отчетливое различие признания на основе рациональных или моральных аргументов, высказываемых в ходе общественных дискус­сий, и на основе борьбы желаний или внешних противоборствующих сил. Справедливость, основанная на принципах религии или морали, и истинность, установленная на основе фактов, сами по себе являются бессильными. Истина и мораль не побеждают, если им не помогают ог­нем и мечом, как в средние века, или иными авторитетными института­ми. Поэтому можно предложить описание морального соглашения по аналогии с процессом формирования воли: хотя желательно рациональ­ное согласие, основанное на аргументах, но решающим оказывается практическое согласие, которое не всегда рационально, но зато является актом воли, актом коллективного выбора, и поэтому в морали мы стал­киваемся с проблемами не оправдания, а соучастия. Эта концепция пы­тается избавиться от бессильной справедливости, прибегая к доброй воле людей, которая и выступает, взамен логоса или божества, авторитетной инстанцией морали для современного человечества. Но как мы можем различать власть и мораль, если в качества критерия норм выберем ком­промисс сил? Воля большинства приобретает моральные качества, если она основывается на таком всеобщем интересе, который может быть установлен в процессе дискурса и доказан при помощи рациональных аргументов.

Обратимся к проблеме соотношения силы и справедливости.

Беспристрастность, которую раньше обеспечивала вера в порядок бытия, Бога или в трансцендентальный разум, укоренена в структурах самой аргументации, и ее не следует привносить извне в качестве до­полнительного нормативного содержания. Такой подход кажется пара­

доксальным. Историю разума, даже если речь идет о попытках доказа­тельства бытия Бога и оправдании веры, мы обычно понимаем как оп­ровержение всего того, что с ним не согласуется. Сам Бог, по мысли философов нового времени, должен был, прежде чем творить бытие, посоветоваться с разумом. Однако сегодня мы с удивлением и даже со страхом видим, что разум не может доказать своих собственных пред­посылок и склоняется к определению их как «верований» или «правил». Но если наука тоже опирается на некие считающиеся достоверными и тем не менее не доказуемые как истинные предположения, то о какой «эпистемологии» моральных и тем более религиозных верований мо­жет идти речь? Как в таком случае выработать общую позицию, при­знать общие моральные нормы, которые возвышались бы над частными интересам непосредственных участников жизненного мира?

Трансцендентальные предпосылки должны вернуться в науку и в остальные формы культуры как необходимые условия возможности един­ства и согласия людей.

1) каждый субъект, способный совершать действия и владеющий ре­чью, имеет право участвовать в дискурсах;

2) каждый участник аргументации имеет право: а) проблематизиро- вать любое утверждение, б) вводить в дискурс любое утверждение, в) высказывать свои точки зрения, желания, потребности;

3) нельзя препятствовать пользоваться перечисленными правами.

Трансцендентально-практическое обоснование этики дискурса все- таки оставляет впечатление некой хитроумной нейтрализации позиции скептика и тем более радикального нигилиста. Будучи последователь­ными, они вообще могут лишить трансцендентального прагматика опо­ры для аргументации. Так, например, подобно Ницше и Фуко можно занять культурантропологическую позицию и рассматривать философ­скую аргументацию как некий ритуал посвященных. Такая позиция ис­ключает возможность протеста и вообще разговора. Когнитивный этик вынужден капитулировать перед подобной позицией, ибо нет никаких средств аргументации против скептика, уклоняющегося от разговора. На самом деле — это поражение нигилиста, а не философа: скептик из- за своего поведения перестает быть членом сообщества аргументирую­щих. Это связано с тем, что за коммуникативным признанием стоят не­кие репрессивные институты: скептик может получить неудовлетворительную оценку на экзамене, «вылететь» из института и, покатившись далее по наклонной плоскости, оказаться на больничной койке и даже в тюремной камере.

Нигилист, «молча, но внушительно» отрицающий мораль и даже не вступающий в споры с моралистом, вовсе не отрицает нравственности. Выросший в рамках системы взаимосвязей жизненного мира, он вос­производит и сохраняет себя на основе нравственных правил, ибо в про­тивном случае он должен бьш бы покончить жизнь самоубийством. Скеп­тик и даже радикальный нигилист не могут освободиться от сетей коммуникации, поскольку не существует никакой жизненной формы, ко­торая не была бы ими опосредована. Так называемые прямые, или спон­танные действия в качестве ресурсов своего осуществления вынуждены использовать те символические формы, которые усваиваются всеми дей­ствующими субъектами жизненного мира. Отказ от них приводит к ши­зофрении или самоубийству, и эта перспектива загоняет скептика в «эк­зистенциальный тупик».

Место, где реализуется всеобщий принцип этики — это дискурс. Возьмем крайний вариант: один субъект предъявляет другому ультима­тум и тем самым фиксирует абсолютное различие в оценке. Другой, ко­торому адресован текст, понимает его и может на него ответить. Таким образом, дипломатичность оказывается хотя и формальной, но все-таки

достаточной формой сохранения мира. Она не решает содержательной проблемы, но удерживает людей от необдуманного поведения, дистан­цирует их от непосредственных интересов. Думается, наш пример рас­крывает возможности и одновременно границы этики дискурса. Конеч­но, этические принципы формальны, но они открывают возможность дальнейших дружеских форм единства, которые достижимы уже на ос­новании жизненной общности между различными субъектами.

В процессе аргументации оппонент и пропонент вступают в сорев­нование друг с другом, чтобы убедить друг друга и достигнуть консен­суса. Притязание на успех превращается из условия конфликта в усло­вие поиска истины и консенсуса на ее основе. Благодаря рефлексии приостанавливается непосредственное воздействие фактов и норм. Они теряют свою «естественную» значимость и таким образом возникает воз­можность свободного выбора и моральной оценки. Морализация, одна­ко, содержит угрозу отрицания сложившегося порядка вещей. Когда-то Витгенштейн сказал, что книги по этике подобны взрыву бомбы, ибо они уничтожают остальные книги. Это подтверждают религиозно-мо­ральные сочинения Л. Толстого, который осуждал писателей и ученых за то, что их занятия не способствуют победе добра над злом.

Моральное обличение и поиски справедливости могли бы привести к тотальному протесту. Как они могут стать универсальными регуляти- вами норм социальных действий? Последние различаются на фактичес­кие и на достойные быть признанными. Поэтому недостаточно «уваже­ния к законам», требуется моральное оправдание. При этом моральные действия притязают на то, чтобы улаживание конфликтов основывалось на разумно обоснованных суждениях. Благодаря связи с аргументацией мораль приобрела автономию, которой не имела раньше, когда она ин­терпретировалась в понятии блага, которое опиралось на некую куль­турную очевидность и таким образом связывало мораль с жизненным миром. Моральная точка зрения не может быть найдена за пределами аргументации. Только дискурсивная процедура подтверждения норма­тивных притязаний на значимость обладает оправдывающей силой.

3.