Этика ненасилия

Принято считать, что идеал ненасилия сформулирован в Нагорной проповеди (Новый Завет). Заповеди непротивления злу насилием с большим трудом входили в сознание человека и пона­чалу казались просто невыполнимыми: они противоречили обще-

принятым нормам морали, принципам, природным инстинктам, традициям.

В Нагорной проповеди непротивление злу рассматривалось как проявление морального совершенства, индивидуального нрав­ственного превосходства над чужим грехом. Неумножение зла расценивалось как проявление добра.

Значительная роль в разработке принципов этики ненасилия принадлежит Л. Толстому. Он писал, что признание необходимо­сти противления злу насилием есть не что иное, как оправдание людьми своих привычных излюбленных пороков: мести, корыс­ти, зависти, властолюбия, трусости, злости. «Большинство лю­дей христианского мира чувствуют... бедственность своего поло­жения и употребляют для избавления себя то средство, которое по своему миросозерцании считает действенным. Средство это — насилие одних людей над другими. И люди, считающие для себя выгодным существующий государственный порядок, насилием государственной деятельности стараются удержать этот порядок, другие тем же насилием революционной деятельности стараются разрушить существующее устройство и установить на место его другое, лучшее». По мнению Толстого, главное заблуждение ав­торов политических учений, приведшее к бедственному положе­нию, в том, что они считают возможным посредством насилия соединить людей так, чтобы они все, не противясь, подчинились одному и тому же устройству жизни.

Насилие не есть средство разрешения конфликтов и про­тиворечий: оно ничего не создает, а только разрушает. Тот, кто отвечает злом на зло, умножает страдания, усиливает бедствия, но не избавляет от них ни себя, ни других. Толстой подводит нас к выводу: насилие бессиль­но, бесплодно, разрушительно, антигуманно.

Конечно, нам трудно безоговорочно принять эту позицию. Но не труднее ли жить в мире, где ежечасно умножается зло? Идеи Л. Толстого находят все больше приверженцев и продолжателей.

Принцип этики ненасилия развивал Мартин Лютер Кинг (1929-1968),отдавший свою жизнв в боръбе за права американ­ских негров. Его именем назван «Институт ненасилия» в г. Нвю- Йорке. Кинг не толвко моралист, но и психолог: он отдает себе отчет в том, насколвко трудно принятв принципвг ненасилия и человеколюбия, до какой степени глубока несовместимоств при­вычных для людей принципов и проповедуемвгх им идей.

Заповедв «любите врагов ваших» всегда бвгла, пожалуй, са­мой трудной... Некоторвге люди искренне верили, что в реалв- ной жизни она неввгполнима.

Легко любить тех, кто любит тебя, но как любить тех, кто тайно или явно старается возобладать над тобой... Заповедь «любите врагов ваших» — это не благочестивое пожелание мечтателя-утописта, а абсолютное условие нашего выживания. Любовь даже к врагам — вот ключ к решению всех существующих в нашем мире проблем...

Давайте будем реалистами и спросим: как нам любитв на­ших врагов? Во-перввгх, мвг должнвг развитв в себе умение про- щатв. Лишеннвгй силвг прощения лишен и силвг любви.

Еще раз мвг сталкиваемся с парадоксом или с кажущейся несообразноствю: прощатв должен пострадавший, причем про- щатв охотно и доброволвно и не в ответ на покаяние, а до всякого покаяния. Механизм «обижен — прости» должен срабатвгватв почти автоматически. Чтобвг облегчитв нам труд прощения, Кинг разъясняет его целителъную силу: «Когда мвг прощаем, мвг за­бываем в том смысле, что зло более уже не является психологи­ческой преградой на пути установления новых взаимоотноше­ний...

Не менее известное, чем М.Л. Кинг, имя лидера индийского национально-освободительного движения М. Ганди(1869-1948). Еще одна судъба, ставшая примером воплощения в жизнв пропо­ведуемых принципов. Страстный борец за независимостъ Индии мечтал обрести свободу мирными средствами. Основным для Ган­ди стал принцип ненасилия, который предполагает две формы

борьбы: несотрудничество и гражданское неповиновение. Эти взгляды нашли отражение в его работе «Моя вера в ненасилие».

«Я обнаружил, — пишет Ганди, — что жизнь существует сре­ди разрушения и, следовательно, должен существовать закон бо­лее высокий, чем закон разрушения. Только, при таком законе общество будет построено верно и разумно и жизнь будет стоить того, чтобы ее прожить... Где бы ни возникала ссора, где бы вам ни противостоял оппонент, покоряйте его любовью... этот закон любви действует так, как никогда не действовал закон разруше­ния». По мнению Ганди, необходима достаточно напряженная под­готовка, чтобы ненасилие стало составной частью менталитета.

Ненасилие — оружие сильных. Страх и любовь — проти­воречащие понятия. Любовь безрассудно отдает, не за­думываясь о том, что получит взамен. Закон любви дей­ствует, как действует закон гравитации, независимо от того, принимаем мы это или нет. Так же как ученый творит чудеса, по-разному применяя закон природы, так и человек, применяющий закон любви с аккуратностью ученого, может творить еще большие чудеса».'

Случилось так, что именно XX в., который никак не назо­вешь веком гуманизма и милосердия, породил идеи, находящи­еся в прямом противоречии с господствующей практикой реше­ния всех проблем и конфликтов с позиции силы. К жизни ока­залось вы-званными тихое, но стойкое сопротивление — несог­ласие, неповиновение, невоздаяние злом за зло.

душит, загоняет вглубь и, значит, еще более обостряет проти­воречия. Ненасилие развязывает узел неразрешимых проблем.

Этика благоговения перед жизнью. Этика благоговения пе­ред жизнью — направление, которое возникло в XX в. и связано с именем величайшего гуманиста современности — Альберта Швейцера(1875-1965). Жизнь Швейцера настолько интересна и необычна, что уместно будет напомнить некоторые подробнос­ти его биографии.

«Однажды солнечным летним утром, когда — а это было в 1896 году — я проснулся в Гюнсбахе во время каникул на Трои­цын день, мне в голову пришла мысль, что я не смею рассматри­вать это счастье как нечто само собой разумеющееся, а должен за него чем-то отплатить. Раздумывая над этим... я пришел к выводу, что было бы оправданным до тридцати лет жить ради наук и искусств, чтобы затем посвятить себя непосредственному служению человеку». Написавшему эти строки в ту пору было двадцать три года. Спустя восемь лет он приступил к исполнению принятого решения. Швейцер был удачлив и талантлив, к трид­цати годам он был авторитетным теологом, известным органис­том, и его еще ждало большое будущее. Но неожиданно для всех профессор Страсбургского университета становится студентом и следующие шесть лет своей жизни изучает медицину.

Обратимся теперь к основным идеям оригинальной этичес­кой концепции Швейцера. Ее основополагающий принцип — благоговение перед жизнью в любой форме, сохранение жизни, облегчение страданий живущих.

Швейцер трезво оценивает парадоксальность своей этики: «Особенно странным находят в этике благоговения перед жиз­нью то, что она не подчеркивает различия между высшей и низ­шей, более ценной и менее ценной жизнью. У нее есть свои ос­нования поступать таким образом... Для истинно нравственного человека всякая жизнь священна, даже та, которая с нашей че-

ловеческои точки зрения кажется нижестоящей».

Следует ли из этого, что жизнь человека и жизнь животного имеют одинаковое значение? Швейцер говорит, что человек ча­сто оказывается в положении, когда он может сохранить свою жизнь, как и жизнь вообще, только за счет другой жизни; если

он руководствуется этикой благоговения перед жизнью, то он наносит вред жизни и уничтожает ее лишь под давлением необ­ходимости и никогда не делает это бездумно. Но там, где он свободен выбирать, человек ищет положение, в котором он мог бы помочь жизни и отвести от нее угрозу страдания и уничто­жения.

Швейцер подчеркивает религиозный характер своего миро­воззрения. Религиозно ориентированная деятельная этика люб­ви и духовная самоуглубленность, по мнению Швейцера, дела­ют мировоззрение благоговения перед жизнью родственным хри­стианскому мировоззрению.

Но Швейцер не идеализирует христианство, он даже упрекает христианство в некоторой двойственности и непоследовательнос­ти. С одной стороны, говорит он, христианство веками проповедо­вало заповеди любви и милосердия, с другой стороны, оно не вос­ставало ни против рабства, ни против пыток, ни против костров, на которых сжигали ведьм и еретиков.

Он отдает себе отчет, насколько трудна судьба того, кто вступил на путь реализации его теории, и старается помочь своим единомышленникам, разъясняя ее основные идеи и прин­ципы. Одной из основополагающих является здесь мысль о са­моотречении. Самоотречение позволяет человеку освободить­ся от эгоизма, предвзятости и излишнего субъективизма в оцен­ке чужих поступков, от стремления судить и осуждать дру­гих, платить за зло злом, мстить и т. п. Следует ли из этого, что не нужно бороться со злом? Отнюдь нет, бороться необходи­мо, но не средствами зла, не осуждением, не отмщением, а по­средством пресечения распространения зла, а иногда и просто исключением его из зоны внимания и нравственной оценки.

Очень интересно аргументирована у Швейцера идея о необхо­димости прощения. Почему я прощаю что-то человеку? Обыч­ная этика говорит: потому что я чувствую сострадание к нему. В этом прощении я чувствую себя слишком хорошим и разре­шаю себе давать прощение, которое несвободно от унижения дру­гого. Другой аргумент, который приводит обычная этика: «По­скольку моя жизнь также запятнана ложью, я должен прощать

ложь, совершенную по отношению ко мне. Так как я сам не люблю, ненавижу, клевещу, проявляю коварство и высокоме­рие, я должен прощать и проявленные по отношению ко мне нелюбовь, ненависть, клевету, коварство, высокомерие. Я дол­жен прощать тихо и незаметно». Швейцер говорит: «Я вообще не прощаю, я вообще не довожу до этого».

Швейцер сознательно не ставит себя на место оскорбленного, обманутого, ненавидимого, хотя признает, что по отношению к нему были проявлены клевета, ненависть, ложь. Он выводит себя за рамки ситуации, а саму ситуацию, где отношение к нему носит явно негативный характер, нарочно, не делает объектом нравственной оценки. Он позволяет себе пренебречь злом, и тем самым зло как бы отменяет, даже исключает. Такой способ не­допущения зла позволяет избавить человека от мук нравственно­го выбора, надобности обоснования (пусть даже для самого себя) необходимости прощения.

Швейцер переводит наше внимание со зла на добро и фикси­рует в нашем сознании последнее. Он как бы хочет сказать нам: да, зло есть, но стоит ли о нем говорить, стоит ли тратить свою жизнь на столь бесполезное занятие и не лучше ли посвятить ее активному творению добра?

«Этика благоговения перед жизнью заставляет нас почувство­вать безгранично великую ответственность... Она не дает нам го­тового рецепта; я должен решить, что я должен пожертвовать от моей жизни, моей собственности, моего права, моего счастья,

к ²ⁱ моего времени, моего покоя и что я должен оставить себе». В то же время Швейцер считает, что не нужно хвалить или осуж­дать людей, если они чувствуют себя свободными от долга само­отречения ради других людей. За каждым признается право выб­рать свой путь и пройти его.

Швейцер считал свою этику программой индивидуально­го действия, непосредственного служения людям, считал, что она побуждает людей проявлять интерес к другим и отдавать им частицу своей жизни, любви, участия, доб­роты. В этом Швейцер видит долг каждого человека неза­висимо от его профессиональной принадлежности и обще­ственного положения, и свою собственную жизнь убеж­денный гуманист, врач и философ посвятил этому слу­жению.

9.12.