Экзистенция

Стихия цельного человеческого существования, для которого высшей субстанциальной ценностью оказывается непрерываемость бытия. Не отрешенного, а своего, пропущенного через собственные интересы, потребности, влечения во всем позитивном богатстве их заявления и проявления.

Опорной категорией выражения этого является бергсоновское dure, ввергающее в поток процессуального, безусловно значимого партикулярного «дления», — одухотворенной, вошедшей в мою жизнь, соучаствующей мне вещности, каждый компонент которой — сосуд, из коего можно черпать нечто свое и можно складывать нечто свое про запас.²¹⁸

Полнота разверток значимого для меня сущего с позиций моего к нему приобщения представлена рядом экзистенциальных модусов: наличность, потенциальность, невыносимость, кажимость.

Наличное существование.Мое бытие — бытие через меня и при мне — малый мир в малом времени суть полагаемая мною вещная значимость, инспирированная вызванным мной становлением. Погружаемый в бытие человек конституирует его в форме мира как продукта своего полагания: интервалы и стадии действительности задаются диапазоном инициатив индивидуальной жизни, неотделимы

²¹⁷ Гроф С. За пределами мозга. М., 1992. С. 12.

²¹⁸ См.: Рильке Р. М. Ворпсведе. Огюст Роден. Письма. Стихи. М., 1971.

368

от активности самости. Есть активная самость — есть ее мир, нет такой самости — нет и ее мира.

Потенциальное существование.Физическое существование утверждается эмпирическим опробованием. Логическое

существование утверждается когерентным моделированием. Пружиной конституирования потенциального существования в пределах задания экзистенциальных обстояний является способность намечать перспективы, контуры, зоны, горизонты вероятных значимостей, с которыми предположительно будут связаны жизненные интенции.

Невыносимое существование.Фиксируя столпы экзистенции, Локк упоминал «жизнь», «свободу», «собственность». Джефферсон модифицировал этот список, оставил «жизнь» и «свободу», а «собственность» заменил на «стремление к счастью». Не пускаясь в логомахию, кто из них прав и насколько, допустим, что правы оба: человек создан для жизни, свободы, созидания собственности, стремления к счастью. Очень часто, однако, существование исключает реализацию данных атомов экзистенции. Имеется в виду не автономно избранный путь схимничества, мироотрицающей аскезы, а фактический крах жизни, питающих ее идеалов.

На памяти 1988 г. Армения, где мне пришлось побывать на ликвидации последствий землетрясения. 14 декабря, 15.00 местного времени, Ленинакан, разрушенный, обгоревший, истерзанный стихией город. Нет невыносимей зрелища, чем картина человеческой беспомощности перед лицом слепой грозной силы. Кругом руины — торчащие балки, плиты, куски арматуры, беспорядочные горы туфа, кирпичного боя. А над всем этим в клубах грязно-лилового дыма многочисленных костров и пожарищ — кошмар, безутешное людское горе. Есть вещи, к которым

369

приспособиться нельзя, например, приспособиться к трагедии. Ее либо можно пережить, либо нет. Для тех, кто переживает трагедию, время застывает, окаменевает, превращается в беспросветно -безнадежную неподвижность.

На каждом перекрестке куча гробов. Не стопка, не штабель, а именно куча. На них сидят, едят, пьют, спят: деться некуда. Бытие в гробу до смерти — деталь, усиливающая отчаянность положения.

Кто-то сказал: есть порог переживаний, за которым способность к сочувствию атрофируется. На наш взгляд, это неверно. Среди всех определений человека самое точное: человек — существо сочувствующее.

Если попытаться схватить сущность нашего века каким-то одним словом, то им может быть «сиюминутность». Последнее, однако, вовсе не от счастья, единственным признаком которого, по Тургеневу, является принадлежность мгновению. Аналогия здесь чисто внешняя. Действительность прозаичнее. Ритм повседневности настолько спрессовал время, что мы не то что торопимся, спешим, мы летим. Мы оказываемся в положении человека, который, подняв ногу, уже не может опустить ее на землю — некуда. Так и живем, не задумываясь ни о беге Земли, ни о своем собственном беге. Остановиться, задуматься побуждает скорбь, великое человеческое горе. Не знание вызывает в наш век скорбь, а скорбь, невосполнимость утрат вызывает в наш век знание. Совсем не по Библии.

Оторваться от сиюминутного, приблизиться к эпохальному заставляют ситуации пограничные, которые ставят уйму экзистенциальных вопросов, обостряя извечные темы высших целей человеческого существования, смысла, ценности нашего явления в мир. Как жить? Для чего жить?

Однажды в непринужденной обстановке обыкновенно не склонный к беллетристике коллега уточнил: живем мы для того, чтобы писать и передавать книги детям. Смысл

370

этой формулы, как мы ее поняли, — осваивать наследие и продолжать его, умножая. Не в осознании ли сопричастности созиданию связей времен заключается глубинная философия существования?

...Дряхлый старик, случайно уцелевший из всей многочисленной семьи. Искалеченный, но переживший близких, он мучился лишь одним вопросом: почему, почему он? Когда гибнут близкие люди, самоценность жизни утрачивается. Факт, что все ушли, а ты остался, воспринимается как наказание, распадается связь времен, жизнь обесценивается, обессмысливается. К чему жить без тех, с кем, ради которых жил.

Дом. Дети. Любимые. Близкие.

В какие-то минуты профессиональная философия кажется ненужной, пустой. Человек есть единство сущности и существования. Изучение социальных функций и ролей в общественном разделении труда, объективных отношений в воспроизводстве жизни и ее условий в естественно-историческом движении человечества осуществляет социология. Изучение же живого деятельного человека, переживающего и чувствующего, понимающего и проявляющего свою, именно свою субъективность, не производится. Последствия этого катастрофичны.

Содержательное обеднение философии есть не чисто доктринальное обеднение, — в конце концов, это обеднение жизни. Ибо какова философия, такова и жизнь; и обратно: какова жизнь, такова и философия. Выпадение из философии вопросов существования реального человека влечет дегуманизацию жизни.

Показателем развитости цивилизации является уровень ее гуманности, фиксирующий социальную самоценность

371

личности. Но как определить степень продвинутости конкретных обществ в данном отношении? Скорее всего, по принципу нетривиальной индукции: справедливое для неординарного случая справедливо для случаев ординарных? Следование этому принципу — не редкость в практике оценок. Скажем, последний российский царь при инспекции гарнизонов посещал только полковой клозет и кухню (надо бы и лазарет). Указанного хватало, по его мнению, для составления точной картины: потемкинские деревни могут быть везде, кроме данных мест.

Судить об уровне гуманитарной культуры общества возможно по организации в нем обряда похорон. Поскольку соблюдение этого обряда — своеобразный гарант цены человеческого существования, отношение к смерти оказывается критерием цивилизованности жизни.

отношение к смерти достойней, уважительней. Для всех очевидно: индекс гуманитарности нашего общества по этому показателю крайне низок.

Побывавший на отечественном кладбище и столкнувшийся с царящей на нем атмосферой бездушия и хамства задается каким-то безысходным вопросом: «До каких пор?» Задаться этим вопросом побудило и нас недавнее посещение морга Боткинской больницы по очередному грустному случаю. Среди прочего ужаснуло объявление с перечнем услуг кооператива «Ритуал», включавших и определенную таксу за снятие коронок с зубов покойных. Отечественный кооператив — это инструмент быстрого и какого угодно реагирования, потому характер предложения нас не удивил. Потрясло наличие спроса на такие услуги. Подумалось: в обществе с высокой гуманитарностью подобное невозможно.

Новое потрясение, в полной мере моральную катастрофу нам уготовил Ленинакан, где мы оказались свидетелями извлечения из завалов тел погибших. Механизаторы, ничтоже сумняшеся, использовали для этого стальные тросы, подцепленные к бульдозерам. Сознание, что на месте погребенных мог оказаться любой из нас, в том

372

числе я, заставило содрогнуться. Чтобы меня вот так бульдозером, превращая в бесформенный кожаный мешок с торчащими зубами... Никакие экстремальные обстоятельства не оправдывают увиденного. Обстоятельства не переделывают человека. Человек страдает от обстоятельств, но не зависит от них. Бытующее у нас отношение к смерти демонстрирует пренебрежение и презрение к достоинству и ценности человеческой личности, свидетельствует об общей гуманитарной ущербности нашей жизни. В который раз в нашей истории мы сталкиваемся с тотально разрушенной человечностью.

Кажимое существование.Для всех модусов экзистенции радикальна близость ко мне бытия, вовлекаемого в мое «здесь- теперь». Именно оно выступает точкой отсчета. Иного не дано, поскольку рычагом распространения на бытие продуктивности выступают свойства «Я». Нередко они приобретают деформированный характер.

Ветвление, дробление бытия по модусам идет контекстуально в

зависимости от ситуативных параметров субъек-

²¹⁹ Достоевский Ф. М. Собр.Соч. В 10 т. Т. 10. М., 1958. С. 426.

373

тивности, программ самополагания. Что здесь оказывается предпочтительным, преимущественным, сказать, наверное, a priori нельзя. Потому страдают односторонностью взаимоисключающие реконструкции экзистенциальных обстояний как Шопенгауэра, так Бубера. Первый заявлял линию аутизма: проникновение в тайну экзистенций осуществляется через постижение «обособления Я». Второй, напротив, заявлял линию коллективизма:

соответствующую разгадку тайны экзистенции видел в постижении «единения Я с другими». И то, и другое реально, но не монопольно.

В натуралистике, трансценденталистике, социологистике, рассуждающих о субъективном, задаются ракурсы «универсально­субъективного»: общезначимые физиологические, социальные, ментальные структуры деперсонализируют предметную сферу, допускают регуляризацию онтологии. В антропологистике, судящей о субъективном, задается ракурс «уникально-субъективного»: индивидуально-значимые структуры внутреннего мира

персонализируют предметную сферу, регуляризацию онтологии исключают. Это значит: «То, что наиболее истинно в индивиде, то, в чем он больше всего является самим собой, есть его возможное, выявляемое историей... весьма неопределенно».²²⁰

Тем не менее, и в этом нестабильном мире возможного весьма определенно проступают ареалы типического.

7.3Ареалы экзистенции

Экзистенциальный опыт не гомогенен, представляет конгломерат эмоционально-волевых не- или допредикативных фигур и фигур предикативных, к коим относятся дискурсии здравого смысла и обыденно-практического опыта.

²²⁰ Valery P. Oeuvres completes. T. 1. Paris, 1957. P. 1203-1204.

374

7.3.1