Непредикативная экзистенция

Поскольку полная рефлективная проработанность духовного опыта и его предпосылок покрывает весьма узкий горизонт рационально-логического дискурса, постольку в отношении нерефлектируемых пластов важно поставить вопрос о характерных механизмах их идентификации.

Партиципация.С гносеологической точки зрения представляет особый тип умозаключений «по части о целом», дополняет и замещает в экзистенции традиционную импликацию, организующую мысль по схеме «часть из целого». Трансцендентальное (научное) сознание крепится на каузализме — причинно-следственный схематизм, аналитическое рассечение предметов, обособление факторов, оснований. Экзистенциальное сознание концентрируется на случайностях, деталях, приводит в движение не логику, а чувство, генерирующее синтетическую оценку обстояний в обход каузальных онтологических и

семантических рассечений.

Эмоциональная нюансировка, являющаяся эпифеноменом жизненных контекстов, в реакции на нее активизирует генетически наиболее древние формы видового опыта типа таксиса, подключающие к «безошибочным» стереотипным действиям. Они- то и производят индексацию и селекцию предъявляемых экзистенциальных (поведенческих) фигур с позиций «запрограммированных» их восприятий как изначально «положительных» или «отрицательных». Так, можно «вдруг» почувствовать, что любовь «из ничего» возникла. Также можно «вдруг» ощутить, что она «из ничего» прошла. Роль этого «ничего» — многоразличных мелочей, деталей, второстепенных неприметных черт, замечаний, ужимок, ремарок, невзначай брошенных взглядов, жестов — как декора коммуникации — кардинальна. Весьма проницательно ее (роль) описал Толстой.

Его герой в «Крейцеровой сонате», восстанавливая причины человеческого разъединения с собственной, не-

375

когда любимой супругой, заключает: «Ссоры начинались из-за таких поводов, что невозможно бывало после, когда они кончались, вспомнить из-за чего.

Практикуемая в экзистенции «некритическая» гиперболизация нюансов задает водораздел между дискурсивной причинностью и недискурсивной партиципативностью; суть в том, что в одном случае рассуждения разворачиваются в плоскости «человек в мире», в другом — в плоскости «мир в человеке».

Синхрония.Очередной тип некаузальной семантической связи на базе ситуационной логики, объемного видения обстояний, когда, вспоминая буддистов, в одной вещи усматриваются три тысячи вещей. Экзистенциальное бытие дискретно — квантуется по основанию персональной значимости «тогда-то там-то произошло то-то». Реконструктивной его моделью является образ «бытие-вот- в-месте». Согласно такому углу зрения радикализуется статус мгновения-момента, который выступает формой узаконения важных для меня жизненных интервалов.

В эпическом театре интерес прикован к развертыванию сюжета, в драматическом театре — к развязке. Синхрония есть вариация драматического театра, сосредоточивающегося на исходе-финале. Каждый исход-финал — олицетворение святая святых экзистенциальных локалов, в существе своем постигаемых особой ситуационной логикой — логикой fortier in re suaviter in modo. Это некий

²²¹ Толстой Л. Н. Собр. соч. Т. 10. М., 1958. С. 294, 306.

376

тип духовного познания, минуя рационализацию,

категоризацию, артикуляцию, с кристаллизацией эмоционального

знания усматривающего достоверность самоочевидным образом на поверхности вещей.

Такова экзистенциальная коммуникация, не требующая критики, дискурсивной проработки, предикативного восстановления.

говорили друг другу многое, невыразимое словами, и уж совсем не то, что говорил переводчик».

Рельефный пример синхронии дает Ремарк, в «Триумфальной арке» утверждая: «Он слишком устал, чтобы думать. Рядом с собой он слышал неуверенные и громкие шаги женщины, она шла молча, понурившись, засунув руки в карманы плаща, — маленький огонек чужой жизни. И вдруг в позднем безлюдье площади она на какой-то миг показалась ему страшно близкой, хотя он ничего о ней не знал или, быть может, именно потому она была ему чужой. Впрочем, и он чувствовал себя везде чужим, и это страшным образом сближало — больше, чем все слова и притупляющая чувства долголетняя привычка».

Эмпатия.Говорит Флоренский: «Жизнь бесконечно полнее рассудочных определений, и потому ни одна формула не может вместить всей полноты жизни... рассудочные определения всегда и везде подвергаются и будут подвергаться возражениям».²²²

Один из характерных способов замещения развернутых рациональных доказательств в экзистенции — эмоциональное постижение существа ситуации на базе персональной идентификации, сочувствия, сопереживания. Это те мгновения откровенной глубины, когда мировой и духовный порядки открываются человеку как прозрачная полнота сущего. Формой выявления ее (полноты) в обход

²²² Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. М., 1990. С. 146.

377

логоцентризма и является эмпатия, на поверхности выступающая как свертывание рефлективного потенциала, а при более пристальном рассмотрении — как развертывание особой совестливой рефлексии (recueillement), возбуждающей «чувство интимности с бытием и людьми» (Марсель). Таковы авто- и гетеропрозрения и разоблачения, бытующие в жизни. Первый случай: проникновение — вчувствование, соитие — восприятие своего портрета Иннокентием X, который, испугавшись собственного изображения на картине Веласкеса, признался: «Слишком правдиво».

7.3.2 Предикативная экзистенция

Вопрошает Хайдеггер: «Почему вообще есть сущее, а не, наоборот, ничто?» Наш ответ: потому, что есть укорененные в нас

выражающие глубокую рациональную подпочву жизни структуры здравого смысла и практически-обыденного опыта. Намечая фундаментальную канву «во имя чего все», здравый смысл и обыденность означивают существование с позиций экзистенциальных констант, гуманитарных абсолютов — «жизнь», «поддержание, продление жизни», «персональное, групповое

выживание».

Ценность сущего — из упорства самосохранения, предопределяющего основательность, солидность каждодневных поведенческих актов. По-видимости, повседневность — прозаизм, рутина, унылая утилитарность — то, что Хейзинга называл непраздничным, «серьезным», сфера нехудожественных воплощений, немонументальности. При сущностном же подходе повседневность — стихия вершения

²²³ Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия // Вопросы философии. 1986. № 3. С. 101.

378

наиболее монументальных «медленных» трудов. Здесь человек, отрешаясь от «раздражительной тяги к высшим интересам» (Ап. Григорьев), «суетливого беспокойства о вечном» (Шпет), одновременно снимая с себя ролевые, частичные, ангажированные функции, оказывается самим собой. Подлинным.

Повседневность исключает искусственность, условность социально зависимого бывания. Все помыслы, заботы тут обращены на прочное и безусловное — непреходящее мирское поддержание существования. Неухищренность, непредвзятость тактики пролонгирования жизни встраивает в линии оптимумов органической и общественно-исторической эволюции, составляет первую и последнюю заземленную основу экзистенциальной рациональности, делающей оправданным и осмысленным противопоставление Homo sapiens Homo credens.

Истина науки системоцентрична, в то время как истина обыденности эпизодоцентрична. Суть в том, что в отсутствие специализированных рефлексивных механизмов установления истины действует не демонстративная схематика ее (истины) удостоверения. В основе этой схематики — единство выражаемого и выражающего. Истина в экзистенции «не то, что ты знаешь, а то, что ты есть» (Кьеркегор), где это «есть» проявляется эпизодично на стыке силовых «ситуация», «смысл», «эмоция».

В науке оправдание истины производится опосредованно, в экзистенции же непосредственно: моменты, действия и их оценки не разделены в пространстве и времени, они слиты, даны целостно. В той мере, в какой экзистенциальные полагания синхронизируются с когитальными (через пара-лингвистические эффекты, инструментовку речи, ассонансы и т.д., достигающие унитарности содержания актов действия, их смысла, его переживания, восприятия) частота собственных колебаний «моего бытия в ситуации» совпадает с частотой колебаний внешнего наблюдателя, возникают эффекты адекватных само- и взаимоощущений, само- и взаимопониманий. В той мере, в какой синхронизация этих параметров нарушается или

379

становится невозможной (результат дезориентации), возникают

эффекты неадекватных само- и взаимоощущений, само- и взаимопониманий. Вообще говоря, полное само-и взаимопонимание

— большая редкость, оно — Благодать, к которой всегда нужно быть готовым, но которую никогда и никак не удастся получить как нечто гарантированное.²²⁴

В резутьтате обобщим: мышлению в экзистенции присущи особенности:

1. С точки зрения предметных оснований оно конкретно. Это значит — ситуативно, диффузно, контекстуально, концентрируется на случайностях, деталях; эмоционально окрашено, не отчленено от переживательных реакций; сопоставительно, ассоциативно. Отсюда

— пластичность слов, аморфность понятий, прорастание их друг в друга, отсутствие жестких сцепок между выразительными и концептуальными ресурсами (наличие синонимических рядов, дающих нюансировку, изобилие остенсивов).

2. Логика здесь скорее не органон, а риторика, топика, завязанная на естественное общение. В науке в качестве преимущественной когитальной ценности превозносится «истина». В экзистенции мы имеем дело с едва оконтуренной шкалой, «где правда и неправда — крайние точки, между которыми находится много промежуточных».²²⁵Это именно та сфера, где обнаруживается справедливость идеи Остина о том, что характеристика «истинно» — одна из квалификаций в их потенциальном множестве (наряду с «успешностью», «полезностью», «надежностью», «интересностью» и т.д.). Наука выделяет syatus rerum, строится как корпус субстантивов, констативов. Экзистенция выделяет status humani,

²²⁴ См.: Бубер М. Я и Ты. М., 1993.

²²⁵ Санников В. Конъюнкция и дизъюнкция в естественном языке // Вопросы языкознания. 1990. № 5. С. 54.

380

строится как корпус контекстуалов, перформативов. В экзистенции нет жесткой дихотомии «истина — ложь»; достаточным основанием признания чего-то истинным служит не демонстрация, а позитивная аксиологизация. К примеру, Флоренский высказывается о ценности возможного письма Игнатия Богоносца Деве Марии: «Говорят, что «быть может», эта переписка апокрифична. Я не спорю, но ведь только «может быть». А, может быть, и обратное. Ведь остается «а если», которое бесконечно умножает вес «может быть». Прошу, вникни сколько-нибудь в то чувство, которое делает для меня это письмо, если даже оно и впрямь малодостоверно, бесконечно дорогим».²²⁶Правда легенды в экзистенции теснит правду истории: важен не истинностный дискурс, а ценностная презумптивность, не протоколы, а полнота переживаний, духоподъемность.

3. Нечеткость, неотчетливость понятий и их истинностных значений в экзистенции — то, что нужно. Не случайно в поздний период творчества Витгенштейн ослабил свою довольно жесткую линию логической атомизации мира, приняв модель «дверных петель». Есть строгая наука с формализуемой истиной, а есть экзистенция с ценностной наполненностью. И, разумеется, прав Розанов, помещающий экзистенциальную истину в глубь полифонии и рекомендующий иметь на предмет 1000 точек зрения.

4. Стремясь к истинностным значениям, научное знание разрушает мифы. Наука и мифология несовместимы. Но с мифом совместима жизнь, которая не чурается воздушных замков. Научные истинностные значения не обслуживают всего многообразия потребностей существования: зачастую требуется зна-

²²⁶Флоренский П. А. Указ.соч. С. 362.

381

ние не истины (вспомним бальзаковскую «Человеческую комедию»), а ответов на судьбоносные вопросы: как? почему? зачем? Тематизация их, однозначностью, алгоритмичностью не отличающаяся, связана с практическим нащупыванием частных решений. Подчеркиваем: именно нащупыванием и именно частных. Решений индивидуально-значимых. В этом открытость, свобода и жизнь мира, ибо в противном случае, «если бы мир был «необходимым», он был безусловно замкнут, был бы насквозь предопределен, был бы миром смерти».²²⁷

7.4