Государство

Достоинство государства зависит от достоинства образующих его личностей.

Дж.Ст. Милль

Государство — политико-правовой институт, ус­танавливающий и поддерживающий общий порядок жизни в стране.

Государство — инструмент компромисса и согла­сования интересов отдельных людей и их групп, сред­ство гармонизации межчеловеческих отношений. Без государства люди постоянно конфликтовали бы, уби­вали бы друг друга, воевали бы между собой.

Государство играет консолидирующую роль в объ­единении людей как этноса, как нации и в отдельных случаях — в объединении этносов. Без государства на­род, этнос не является нацией. Нация — государствен­но оформленный этнос.

Государство — это власть + граждане (или поддан­ные, в случае монархического государства). Ясно, что государство без власти существовать не может. (Это состояние общества называют анархией). Но и без за­конопослушных граждан оно не может существовать.

Власть так или иначе должна кем-то управлять. А управлять можно только теми, кто управляем. Граж­данское общество это как раз общество, состоящее в основном из законопослушных граждан.

Иногда политические деятели, так называемые го­сударственники, без всяких оговорок и пояснений ут­верждают: “государство должно быть сильным, мощ­ным”. На самом деле государство должно быть не сильным-мощным, а соразмерным обществу, стране, т. е. должно быть в меру: ни слишком сильным, ни слишком слабым.

Позиция государственников одностороння и пото­му неверна. Да, нынешнее российское государство в чем-то недостаточно сильно, например, нынешнее ка­чество его вооруженных сил оставляет желать лучше­го, правоохранительные органы плохо борются с орга­низованной преступностью. Но это только одна сторо­на медали. Другая сторона: государство всё еще очень сильно, чрезмерно сильно, особенно в вопросах, ка­сающихся государственного управления гражданской жизнью общества.

брать/принимать взятки, когда государственная маши­на работает почти в автоматическом режиме.

Этатизм, государственничество — абсолютиза­ция роли государства в жизни людей, предпочтение интересов государства (государственной власти, госу­дарственного управления) перед частными интересами отдельных людей и их групп. Этатизм так или иначе связан с абсолютизацией общественного целого и не­дооценкой человеческой индивидуальности или груп­повой (этнической, национальной и т. д.) особенности.

Крайняя форма этатизма, государственничества — тоталитаризм. Тоталитаризм — всеохватное вмеша­тельство государства в частную жизнь граждан, по­пытка органов государственного управления контро­лировать практически все аспекты жизни граждан. То­талитаризм был невозможен до 20-го века, поскольку у органов государственного управления не было эффек­тивных материальных средств контроля всех аспектов жизни граждан. В 20-м веке они появились, а именно, появились мощные транспортные средства (железные дороги, городской транспорт, авиация, автомобиль, речной и морской транспорт), средства связи (почта, телеграф, телефон), средства массовой информации (радио, телевидение, газеты и журналы).

Вообще, существуют разные точки зрения на роль государства в жизни общества.

«Концепцию активного воздействия государства на экономическую жизнь называли по-разному: дири­жизмом, этатизмом (от фр. etat — государство; термин введен в оборот швейцарским политиком прошлого века Н. Дро), “интервенционизмом” (от лат. interventio — вмешательство; термин Л.Мизеса).(С. 60)

Для классического либерализма (Смита, Сэя и др. экономистов XIX века) характерна концепция государ­ства — ночного сторожа: его функции — охрана спо­

койствия и имущества граждан. Для неолибералов (по мнению некоторых — Л.Мизес, Ф.Хайек, по мнению большинства историков экономических учений — Вальтер Ойкен, основатель Фрейбургской школы) го­сударство, по выражению В.Рёпке, — футбольный су­дья, выходящий на поле не для того, чтобы самому иг­рать или диктовать игрокам, куда бежать и куда бить, а чтобы гарантировать соблюдение игроками всех пра­вил игры.» (С. 63) (См.: Р.Я.Левита. История экономи­ческих учений. М., 1995).

О природе власти

Т. Гоббс утверждал буквально следующее: «пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое назы­вается войной, а именно в состоянии войны всех про­тив всех» (Гоббс Т. Избр. произв. Т. 2. М., 1964. С. 152.)^[51] Это утверждение просто чудовищно.

Во-первых, почему общая власть непременно дер­жит всех в страхе? Это какая-то теория анархизма (для тех, кто ненавидит власть и видит в ней лишь источ­ник насилия, издевательств и, соответственно, страха) или теория господства (для тех, кто желает властво­вать путем нагнетания страха). Нормальные люди ни­когда не терпели и не потерпят того, чтобы страх все время довлел над ними. В жизни страх занимает доста­точно скромное место, в ряду многих других эмоцио­нальных состояний (надежды, любви, веры, наслажде­ния, радости и т. д., и т. п.). Сводить власть к этому со­стоянию — большой примитив и большое заблужде- ние^[52]. Власть — это чрезвычайно сложная форма

управления одними людьми других.

Люди как разумные существа прекрасно понимают, что большие сообщества людей невозможны без из­вестной организации, которая предполагает управле­ние одних другими и, соответственно, подчинение од­них другим. Именно в этом смысле люди признают власть, а не из-за страха. В подавляющем большинстве случаев одни люди подчиняются другим не из-за стра­ха, а из понимания того, что иначе будет хаос и разру­шение. Представим себе, что люди перестали бы под­чиняться правилам дорожного движения и, соответст­венно, требованиям инспекторов ГАИ. Дорожное дви­жение было бы просто невозможно. Люди соблюдают правила дорожного движения и подчиняются требова­ниям инспекторов ГАИ не из-за страха, а потому что знают, что если они все вдруг будут нарушать эти пра­вила и игнорировать требования инспекторов ГАИ, то наступит дезорганизация дорожного движения. И так во всех видах человеческой деятельности, в которых люди как-то соприкасаются друг с другом, взаимодей­ствуют.

Во-вторых, почему естественное состояние — «война всех против всех»? Откуда Гоббс сделал такой вывод? Он что, видел вокруг себя только ублюдков, которые готовы сломать хребет друг другу? А где же родительская, сыновняя и дочерняя любовь, где же любовь мужа и жены, где дружба людей, где их това­рищество, братство, сотрудничество, кооперация, где просто чувства взаимной симпатии, приязни, челове­колюбия? Или эти отношения и чувства людей тоже

ослепляя их, чтобы они смирнее ходили по кругу.» — Л.Н. Толстой. Закон насилия и закон любви. III.

основаны на ненависти, порождающей войну всех про­тив всех?

Разделение властей

Теория Локка и Монтескье о разделении власти ос­новывается на признании того, что каждый человек, имеющий власть, склонен к тому, чтобы ею злоупот­ребить и для того, чтобы властью нельзя было зло­употреблять, нужно, чтобы власть ограничивала власть (путем сдержек и противовесов).

Ситуация разделения власти уменьшает возмож­ность произвола в деятельности власть имущих. Не случайно возникла поговорка: всякая власть развраща­ет, но абсолютная власть развращает абсолютно.

Если говорить о власти как таковой, то сама по себе она не хороша и не плоха. Правильно говорил Б. Шоу: «Вообще власть не портит людей. Когда у власти ду­раки, то они портят власть».

Смена форм государственной власти

На протяжении последних тысячелетий основной формой государственной власти была наследственная монархия. Государство держалось на полубиологиче- ском институте правления. То есть руководителями государства становились, как правило, не избранные народом люди, а биологические преемники умерших или ушедших в отставку правителей или, в случае ог­раниченного избрания, родовитые приближенные

прежнего монарха. Институт наследования власти дол­гое время был мощным стабилизирующим фактором государственной и общественной жизни. С другой стороны в последние века развивался другой институт государственной власти — институт избираемого (косвенно или прямо) народом правителя (сначала в Нидерландах и в Англии, затем в Северо­Американских Соединенных Штатах, затем во Фран­ции). Наибольший пик смены института наследствен­ной монархии институтом избираемых органов госу­дарственной власти приходится на ушедший ХХ век. Подавляющее большинство стран мира к концу столе­тия перешло на парламентскую и президентскую фор­му правления. Этот переход, к сожалению, не был гладким и безболезненным. Он сопровождался такими катаклизмами как первая и вторая мировые войны и такими чудовищными режимами в некоторых странах как фашистский, коммунистический, религиозно­фундаменталистский.

царем по существу. Ведь ни один коммунистический правитель не был избран народом (ни прямо, ни кос­венно). Единственное отличие коммунистического “царя” от прежнего монарха только в том, что он по­лучает власть не в силу биологического наследования или родовитости, а через своеобразный институт бю­рократического наследования (первый заместитель становился руководителем страны после смерти или отставки прежнего руководителя). Из всех европей­ских держав Россия оказалась наиболее крепким орешком современной истории. Она почти весь ХХ век сопротивлялась естественному ходу событий, а имен­но, переходу к демократии.

В Иране отказ от института наследственной монар­хии означал переход к своеобразной переходной фор­ме: симбиозу монархизма (институт духовного лидера страны) и президенстко-парламентской республики. Эта переходная форма также носит все черты тотали­таризма.

Можно сделать вывод: для ряда стран тоталитаризм стал болезненным эффектом переходного периода (от монархии к республике).

Могут спросить: почему люди, народы разочарова­лись в институте наследственной монархии и почти повсеместно перешли к республиканской форме прав­ления? На это есть несколько причин. Первая и самая главная — рост самосознания людей, рост сознания личной ответственности за дела страны, государства, переход от сознания холопа-подданного к сознанию гражданина, отказ от патерналистских представлений (в русском варианте — от веры в царя-батюшку). Ведь наследственная монархия практически исключает пра­во жителей страны на участие в государственных де­лах, в частности их право на решение вопросов войны и мира, т. е. фактически вопросов жизни и смерти. Вторая причина — расширение сферы рыночных от­ношений, отказ от крепостничества и тому подобных

феодальных институтов. Рынок способствует повыше­нию личной ответственности каждого своего участни­ка — производителя, торговца, потребителя. Участни­ки рынка волей-неволей учатся мыслить и действовать самостоятельно, на свой страх и риск, учатся предпри­имчивости. А самостоятельность и предприимчивость — это такие качества человека, которые не терпят подчинение и пассивность.

Третья причина — просвещение и образование. Люди в своей массе стали больше знать и понимать. Вследствие этого они стали менее доверчивыми и на­ивными. А это привело к тому, что они сначала захо­тели контролировать власть (через своих представите­лей в парламенте и через конституцию), а затем и из­бирать правителей.

Вторая и третья причины, действуя сообща, спо­собствовали усилению главной причины.

Многопартийность и демократия

До недавнего времени в нашей стране господство­вала одновариантность почти во всем. А она задава­лась существовавшей однопартийной системой. Мы были обречены на несвободу, на безвариантность, на застой, на удушливое состояние общественной атмо­сферы. В условиях однопартийной системы невозмож­ны подлинные или, как говорят, альтернативные вы­боры в органы власти, невозможно действительное, неформальное разделение властей, невозможна полно­ценная свобода слова, невозможно в принципе право­вое государство. Все ужасы сталинизма порождены в значительной степени однопартийной системой.

Однопартийная система противоестественна, так как она навязывает обществу, являющемуся живым статистическим ансамблем людей, структуру твердого тела. И, напротив, многопартийная система адекватна многообразной палитре человеческих типов, характе­

ров, интересов. В современных условиях она является синонимом демократии. Если нет многопартийной системы, то нет и демократии.

Многопартийная система самоценна; она является саморегулирующимся механизмом управления обще­ством или, по-другому, формой самоорганизации на­рода. Она — естественная защита как от анархии, так и от тоталитаризма. В первом случае многопартийная система способна находить компромиссы между мно­гообразными человеческими интересами, способна смягчать, так сказать, буферить столкновение интере­сов, т. е. не допускать превращения этого столкнове­ния в опасные для жизни общества конфликты (войны, погромы, кровавые стычки разных групп и т. д.). Как защита от тоталитаризма многопартийная система ог­раничивает до нужных размеров власть администра­тивной системы, не дает ей возможности превратиться во всевластную организацию. Существование в обще­стве различных независимых партий позволяет обес­печить независимость средств массовой информации, судебных органов, учреждений культуры и т. д. — от всеохватывающего влияния государственного аппара­та.

В противовес идее сильной, твердой власти я вы­двигаю идею мягкой власти. Сильная власть — это безграничная, необъятная власть, это неизбежно дик­татура отдельного лица или группы лиц. Мягкая власть — это ограниченная власть, соразмерная чело­веку. Она возможна лишь при условии разделения вла­стей. Разные власти (законодательная, исполнитель­ная, судебная) ограничивают друг друга и тем самым препятствуют сосредоточению власти в одних руках. При разделении властей верховным “руководителем” общества является закон, право, т. е. анонимная, без­личная сила, которая исключает или существенно ог­раничивает произвол отдельных лиц.

Так вот, разделение властей в условиях однопар­тийной системы может быть только декларируемо, но никак не осуществлено на практике. Партия, посколь­ку она является единственной политической силой общества, имеет все возможности держать в своих ру­ках все ветви власти. И поскольку ветви власти зави­симы от одной партии, они связаны друг с другом че­рез посредство этой партии, а, следовательно, не раз­делены. Независимость различных ветвей власти друг от друга является условием их разделения. Никто не должен стоять над ними. Многопартийная система как раз создает условия для эффективного разделения вла­стей и тем самым их ограничения. При существовании различных независимых партий невозможно, чтобы какая-то одна партия устанавливала безусловный кон­троль над всеми органами власти.

В обществе, как и в суде, должна существовать си­туация позиционного конфликта, т.е. кроме правящей партии должна или должны быть оппозиционные пар­тии, которые спорят с ней, критикуют ее, а на выборах в органы власти борются за власть.

Демократию нельзя понимать как власть большин­ства. Это в подлинном смысле власть народа. А народ — не только большинство, а и меньшинство. Он — сложное диалектическое единство большинства и меньшинства. Большинство может уменьшиться и стать меньшинством, а меньшинство — увеличиться и стать большинством. Да, побеждают на выборах бла­годаря большинству и в этом смысле демократия — власть большинства... но только на данный отрезок времени!

Многопартийная система сродни рынку в экономи­ке. Если рынок — это сосуществование и взаимодей­ствие независимых экономических субъектов ( произ­водственных предприятий, торговых и финансовых организаций, потребителей), то многопартийная сис-

тема — это сосуществование и взаимодействие неза­висимых политических субъектов (партий, отдельных политических деятелей, избирателей). И как рынок яв­ляется формой экономической демократии, так много­партийная система является формой политической де­мократии.

15.1.