§ 9. Субстанция и модус (акциденция)

Восприятие мира как единого целого возникло задол­го до обособления философии как особой сферы духовной деятельности. В мифологии, в традиционном мировоззре­нии многих народов также преобладает видение мира как единого в своих основаниях.

С того времени, как философия стала особой духов­ной деятельностью определенных лиц, субстанция поч­

ти всегда составляла существенную часть ее предмета. Субстанция - латинское слово, означающее конечный, точнее исходный, пункт. Впоследствии оно приобрело значение конечного или последнего основания вещей, все­го многообразия мира. В философии проблема ставится в смысле того, с чего все начинается, в чем единство мира, если он действительно един?

Человеку, естественно, предпочтительнее основываться на единстве мира, частью которого оно является, чем пред­ставлять его состоящим из множества форм бытия, ничего общего не имеющих между собой. Мы уже говорили о том, что на ранних этапах для человеческих сообществ ценность единства была превыше всего. Такое видение мира состав­ляло главную чувственно-психологическую интенцию лю­дей, не привыкших видеть в индивидуальной неповторимо­сти индивида значимость самой по себе.

Ранние греческие натурфилософы (Фалес, Анаксимен и др.) полагали, что основу всего многообразия природы составляют простейшие, т.е. как они понимали, однород­ные, не составные, вещи: вода, воздух, огонь, атом и т.д. Все составные, т.е. сложные, вещи возникают из них и в них же и распадаются. Во всех изменениях неизменными остают­ся простейшие вещи. Хотя в то время термина «субстан­ция» еще не было, содержание категории уже вырабаты­валось: это то, что не исчезает, всегда остается неизменным в изменяющихся вещах.

Особое место в античной философии занимают взгля­ды Платона и мыслителей этого направления.

Аристотель же, упрекая своего учителя в раздвоении единого мира на два - на мир идей и мир вещей, считал, что идеи (по Аристотелю - формы) не пребывают отдель­

но от своих вещей, они в самих вещах и не отделимы от них. Как известно, Аристотель рассмотрел четыре начала: материя, форма, начало движения и цель. Единство мира обеспечивает форма. Имеется субординация форм, кото­рая завершается формой, что собственно есть Творец. У Платона тоже всю систему идей венчает Творец, который кладет в основу всего идею блага.

В античной философии, в особенности в платоновской системе, еще заметно сохранение идеи всеобщей обратимо­сти всего во все, присущее мифологическому, традицион­ному мировосприятию. Это видно, в частности, в попытках обоснования Платоном идеи бессмертия души и ее пере­селении от одних существ к другим после смерти первых.

В средние века в религиозном мировоззрении боль­шинства народов преобладает видение единства мира че­рез единство Творца и его творения. Такое видение занима­ет большое место в мышлении людей и в настоящее время.

По мере расширения освоения и эксплуатации сил природы в способе отношения к миру научное познание природы все более становится огромной социальной си­лой. В новое время начальные этапы расширения науч­ного познания были связаны с тенденцией расщепления любого объекта исследования на его составные части, на фиксацию свойств, накоплению данных об этих свойствах и состояниях вещей и т.д. На этой основе постепенно складывается подход и восприятие любой вещи с точки зрения ее элементов, интерес переключается на анализ. Целостное видение и предпочтение целого над частями сменяется большей ориентацией на то, из чего состоит вещь, какие состояния ей свойственны, каковы признаки и т.д. Поиски единого основания уходят на второй план, а часто даже воспринимается как пустое фантазерство праздного ума.

В философии, которая считалась одной из наук, дела­ется попытка обобщить этот познавательный опыт и обо­

сновать его методы и принципы. Такие мыслители XVII в., как Ф.Бэкон, Дж.Локк, Т.Гоббс и др., основали направ­ление эмпирической философии, превозносившей опыт, положившей его во главу угла всякого мышления и позна­ния. В этих целях они подвергли критике традиции преж­него философствования, называя их идолами, химерами и т.д. имея в виду прежде всего философию Аристотеля.

С этой позиции категория субстанции выглядела как центральная химера прежней философии. Но в том же XVII в. проблему субстанции ставили по-новому Р.Декарт и Б.Спиноза. Декарт прежде всего исходил из единства мышления познающего человека, из единства его само­сознания. В основе познания должно лежать некое акси­оматическое положение, которое является для всякого субъекта бесспорным. Как мы знаем, таким положением является, по Декарту, утверждение: «Я мыслю, следова­тельно, я существую» (Cogito, ergo Sum). Это утверждение он считает настолько очевидным, что оно для всякого яв­ляется аксиомой. Но оно как субстанциональное положе­ние может обосновать только единство познания. А как обосновать единство мышления человека и внешнего ему мира? Декарт признает, что порядок в мире вещей и поря­док в мире мыслей человека обнаруживает удивительное совпадение, но вывести одно из другого невозможно. По Декарту существуют параллельно две субстанции: протя­жение и мышление, которые независимы друг от друга, а их сходство, точнее, соответствие друг другу можно объяс­нить только волей Творца. Декартовская позиция поэтому получила название дуализма.

Б.Спиноза, наоборот, пытался обосновать невозмож­ность двух субстанций. Субстанцией у Спинозыявляется вся природа. Ее он называет также и богом. Никакого бога вне природы нет, она сама и является силой, сама себя тво­рящей. У субстанции имеются два основных, неотъемле­мых от нее атрибута, т.е. качества, это протяжение (про­

странство) и мышление, у которых могут быть бесчислен­ные преходящие состояния (модусы).

В «Этике...» - в своем главном труде - Спиноза дает такое определение субстанции: «Под субстанцией я раз­умею то, что существует само в себе и представляется само через себя, т.е. то, представление чего не нуждается в пред­ставлении другой вещи, из которого оно должно было бы образоваться. Под атрибутом я разумею то, что ум пред­ставляет в субстанции как составляющее ее сущность.

Под модусом я разумею состояние субстанции (substantial affectio), иными словами, то, что существует в другом и представляется через это другое» [24. Спиноза 1993, 9].

Согласно этим определениям субстанция не порож­дается другой субстанцией, она не может иметь причину своего существования вне себя, она сама себе причина. Бог есть такая субстанция, которая объемлет собой все, она не может иметь вне себя нечто, что не было бы ею самой. Следовательно, бог внутренне присущ природе, природа и есть присущее богу существование. Эти идеи были в свое время восприняты враждебно и имя автора была предана анафеме, а впоследствии - долгому замалчиванию.

Если спинозовская субстанция неизменна, то впервые Гегель пытался придать идее субстанции исторический и эволюционный характер. В его понимании субстанция есть деятельное начало и как таковое оно может быть только ду­хом. Но этот дух есть Мировой дух, который является чи­стой деятельностью (actus purus), а не природой. Последняя есть фиксированная форма бытия Духа, а потому она инер­тна. Субстанция является не сохраняющимся остатком при всех изменениях, а процессом саморазвития Духа, который является не просто Дух, который вечно пересоздает сам себя, отчуждает себя во внешнем - в природе и человека - и возвращается к себе в обновленном качестве, оказывается не просто субстанцией, а субстанцией - субъектом. Гегель ее

называет также и богом. Ведь он свою логику определял как изображение бога, каков он есть, т.е. бог, в себе и для себя до сотворения мира и какого бы то ни было конечного духа (человека). Как и все частные проявления, индивиды также выступают мимолетным проявлением Мирового Духа и потому они, в конечном счете, - исполнители или даже ма­рионетки объективной необходимости движения истории.

У Маркса одной из двух предпосылок истории высту­пают сами деятельные индивиды. При этом из всех сфер деятельности и отношений людей главными и определяю­щими их самих являются экономические, производствен­ные. В то же время, как нам известно, Маркс признает, что в истории имеются объективные, независимые от воли людей, законы. Так что в понимании субстанции как субъ­екта у Маркса наблюдается существенная двойственность.

В ХХ в. произошли определенные изменения в пред­ставлениях о месте категории субстанции в понимании действительности. Определенное возрождение получила эмпирическая традиция в виде позитивизма (Б.Рассел, Поппер и др.), но она не стала господствующей. Она боль­ше была связана с проблемами научного познания, тогда как жизнь выдвигала на первый план осмысление трагиче­ского опыта человечества после двух мировых войн и дру­гих катаклизмов.

Большинство ставших популярными концепций в философии ХХ в. построено на автономности и самосто­ятельной значимости отдельного, случайного, явлений и т.д. Одним из проявлений такого поворота мысли являет­ся отрицательное отношение к идее субстанции и критика «субстанциалистских концепций». Действительно, для та­кой критики имеются серьезные основания. Они связаны с тем, что мыслители этого периода были более озабочены социальными, человеческими проблемами, судьбами че­

ловеческого прогресса, культуры, смысла существования и т.д., чем проблемами познания.

Жизненный, духовный опыт, накопленный человече­ством в ХХ в., когда оно не раз оказывалось перед угрозой самоуничтожения и когда эта опасность не только не ис­чезает, а, наоборот,имеет тенденцию к возрастанию, все больше доказывает пагубность того пути, пренебрегающе­го самоценностью человеческой личности. В глобальном масштабе это означает поворот к другой ценности в миро­понимании человека, к осознанию первичной значимости отдельного, единичного, явления, случайности, которые в прежней философско-мировоззренческой парадигме не играло самостоятельной роли.

Абсолютность общего, единого, субстанционального как мировой порядок, космическая реальность, оказалось, имеет своим основанием отчужденную от людей, проти­востоящую им ценность, которую избрали сами же люди и перед которой пали ниц как перед сверхмощной силой. Ведь во всей прошлой истории человечество в основном предпочитало тоталитарные системы. где отдельный индивид чувствовал себя скорее средством, чем целью. Служение человека ложной ценности и принесение себя в жертву во имя ее утверждения есть отношение к себе как к ничтожеству. И это, разумеется, не ведет к гармонии мира и человека.

Согласно этой открываемой истине в противовес суб- станциалистским концепциям явление, случайность, мо­дус или акциденция, отдельное и т.д. не есть просто формы проявления существенного, необходимого, субстанции, а единичный возможный путь, или способ, по которому они могут быть, могут возникать развиваться и исчезать.

Понимать их лишь как формы проявления или как ис­чезающий момент означает, что они к сущности, смыс­лу, содержанию и т.д. не имеют никакого отношения или их отношение к ним чисто внешнее. Это означает, кроме того, что сущность, необходимое, субстанция в принципе могут обойтись без каждых отдельно взятых явлений, слу­чайности, модуса, хотя они не могут обойтись без них как таковых, вообще. Но ведь явления вообще, случайности вообще, модуса вообще не бывает - они всегда неповтори­мы, они всегда «вот это», «здесь и теперь». Философские системы, доминировавшие со времен Платона вплоть до Гегеля, а в какой-то части и Маркса, можно сказать, дово­дили единое до единообразного, по крайней мере, имели такую интенцию, хотя еще в XIX столетии им противосто­яли концепции Къеркегора, Ницше. Но они оказались со­звучными умонастроению именно ХХ в.

Господству субстанции над модусом приходит конец. В самом деле, если сущность, необходимость, субстанция могут быть сами по себе, то они по логике вещей станови­лись бы одним из явлений, случайностей, модусом.

Единство, которое предполагалось изначальным и первичным, скорее всего, может быть результатом или об­щим итогом бесконечного множества модусов. С рождени­ем каждого модуса, каждого отдельного заново рождается сама субстанция, ибо субстанция есть внутреннее единство каж­дого модуса, его внутренняя цельность. Модус есть не то или иное состояние субстанции, а внутренняя автономность и независимость, самостоятельность и потому он сохраняет себя как некое отдельное, а не сливается с другими моду­сами. Жизнь организма, несмотря на общность законов биологии, отдельна у каждого живого тела, каждое живое тело свою субстанцию имеет в себе. И это несмотря на все виды зависимости организма как от других организмов, так и от своей среды. Следовательно, субстанция в такой же мере объемлет собой свои модусы, в какой модусы объ-

емлют в себе свою субстанцию. Следовательно, единство не может быть единообразием, ибо, каждый раз рождаясь как новый модус, субстанция может быть только другой, несколько другим способом бытия. Субстанция есть еди­ная природа множества модусов, но это не означает, что во всех модусах она одна и та же субстанция, ибо каждый модус есть несколько иная субстанция того же рода. Все люди, суть люди, но в то же время каждый человек - не­сколько другой человек. Многообразием обладает сама субстанция, она не просто одно и то же, только проявляю­щаяся многообразно.

Субстанция не может быть абсолютной, как пола­гали в прошлом, и в особенности Б.Спиноза. Это не вся природа или материальный мир, что есть нечто единое. При всей взаимосвязанности и взаимозависимости всех сфер действительности, природа или какая-либо сила не может выступать одной - единой субстанцией, которая предопределяет все эти сферы, виды и разновидности, каждое отдельное явление, какими они могут быть, что­бы низвести их до статуса модусов. Любое самостоятельно существующее явление, поскольку оно отделено от других в пространстве и времени, и сохраняет эту самостоятель­ную обособленность, в силу этого и в пределах этого есть и субстанция и модус в себе самом, и поскольку оно едино внутри себя. Самостоятельность обособленного явления означает, что оно в этих границах обладает самодостаточ­ностью, его сущность предполагает существование и что определение его сущности не нуждается в определении сущности чего-то другого. У человека его свобода выбо­ра, выбранная им ценность, составляющая смысл его бы­тия в мире, существования, он сам, совершающий все это и является субстанцией, а поскольку каждый отдельный индивид осуществляет это по-своему, хотя и в общении с другими, он есть некая особая субстанция - модус. Это следствие того, что каждый индивид, как бы он ни был за­

висим от других и от обстоятельств, в конечном счете ре­шает вопрос о смысле жизни только сам и никто другой, даже тогда, когда, как кажется, он просто уступил давле­нию обстоятельств.