1. Мир «тотального насилия» и «репрессивная терпимость»

Рост интереса «новых левых», особенно их экстремистского крыла, к Маркузе, Фанону, Сар­тру и др. не случайно совпадает с периодом наивыс­шей активизации леворадикальных движений.

И действительно, тема насилия пронизывает все основные работы современных леворадикальных тео­ретиков. C нее начинаются и на ней замыкаются их рассуждения о современном обществе, о форми­ровании «нового человека» и новой среды, о «нере­прессивном» обществе. Мотив насилия — та точка, где наглядно перекрещиваются взгляды леворади­кальных идеологов, стоящих на различных миро­воззренческих позициях и политических платфор­мах.

В этом есть своя логика: «тоталитарный» мир, подлежащий отрицанию, предстает в зеркале лево­радикальной идеологии как мир «тотального наси­лия»— грубого и рафинированного, открытого и скрытого. Это насилие «запрограммировано» и во­площено во всех механизмах, обеспечивающих функ­ционирование различных сфер общественного цело­го,— от корпоративного государства до индивида, и

в Первую очередь в Механизмах, связывающих инди­вида с государством. Насилие воплощено в самих по­требностях, в их содержании, структуре, способе удо­влетворения. Насилие проповедуется «массовой куль­турой». И не только проповедуется: литература, ки­но, музыка, прививая у потребителя вкус к насилию, сами по себе служат его воплощением, как это про­исходит, например, с музыкой, «насилующей» слух и делающей его совершенно неспособным к самостоя­тельному отбору и оценке звуков ^[173]. Однако люди в своем подавляющем большинстве, с горечью конста­тируют леворадикальные идеологи, склонны прояв­лять терпимость по отношению к насилию.

силие превратилось в норму жизни, элемент культу­ры, насилие стало адекватным обществу способом существования, получив прочное закрепление в са­мой психике человека, в структуре его потребностей и инстинктов, в его «биологической природе» ^[175].

Леворадикальные идеологи видят в рычагах на­силия, используемых господствующими классами с целью нейтрализации сил оппозиции и укрепления тоталитаризма, механизмы двоякого рода: открытое насилие и скрытое подавление.

Открыто и грубо расправляясь с оппозицией, выходящей в своей деятельности за рамки установ­ленного господствующими классами закона, тотали­тарное государство вместе с тем допускает (терпит) деятельность оппозиционных сил, не выходящих за рамки освященной буржуазной демократией легаль­ности. Но, подчеркивают «радикальные критики», эта «терпимость» в отношении оппозиции по своей сущ­ности репрессивна, что делает ее принципиально тождественной нетерпимости. Во-первых, она рас­пространяется не только (и даже не столько) на ле­вые демократические, но и на антидемократические, фашистские силы. Во-вторых, по отношению к ле­вым демократическим силам она носит резко ограни­ченный характер и проявляется лишь до тех пор, пока оппозиция не создает реальной угрозы для

«истеблишмента»^[176]. Таким образом, «демократия», «закон», «парламент», «выборы» — все эти конкрет­ные формы проявления «терпимости» лишены какой- либо практической ценности для оппозиции и не могут рассматриваться как рычаги осуществления антитоталитарной альтернативы. Более того, утверж­дает леворадикальный идеолог, их следует рассмат­ривать как рычаги скрытого подавления этих сил.

C помощью рычагов демократии происходит, по его мнению, вовлечение оппозиционных сил в «игру», вступив в которую они должны соблюдать все ее правила, а это в конечном счете способствует их «интеграции в систему», лишает их «трансцендент­ности», способности занять по отношению к системе критически разрушительную позицию. При этом де­мократические свободы и действующие на их базе институты порождают среди оппозиционных сил иллюзии, несостоятельные надежды добиться каче­ственных изменений без применения насилия. А это деморализует и демобилизует оппозицию, распыляет ее, лишает революционной силы. Наконец, ничего не теряя от проявления «терпимости», господствующие классы имеют еще и тот выигрыш, что получают вза­мен «терпимость» к господствующему тоталитаризму со стороны народа: «...люди... терпят правительство, которое, в свою очередь, терпит оппозицию в рамках, определенных конституированными властями» ^[177].

Маркузе приходит к выводу, что существует лишь один способ вернуть оппозиции утраченную ею поли­тическую силу: перевернуть действующую систему механизмов, т. е. проявлять нетерпимость ко всему, что санкционировано господствующими классами, к реакционным, антидемократическим силам, в отно­шении которых тоталитарный режим проводит поли­

тику терпимости (а заодно и по отношению к тем, кто терпимо относится к «репрессивной терпимости»). Эта «революционная нетерпимость» должна соче­таться с терпимостью в отношении тех, кто «постав­лен вне закона» и кто ориентируется лишь на наси­лие, лишь на нелегальный путь борьбы за свои права ^[178].

Маркузе готов взять на себя обоснование мораль­ного права бунтующих на насилие, как Сартр готов был взять на себя объяснение причин бунта студен­тов. Действуйте, не старайтесь себя объяснить, не надо, объяснять вас будем мы, говорил Сартр, обра­щаясь к студенческой молодежи^[179]. Действуйте, не старайтесь себя оправдать, оправдывать вас будем мы,— мог бы сказать Маркузе тем же студентам.

Концепция насилия, развиваемая леворадикаль­ными идеологами, встретила горячее одобрение со стороны «новых левых» (особенно их экстремистской части), поскольку была созвучна их бунтарским на­строениям и пессимистической оценке парламентских механизмов легальной борьбы. Так, Маркузе своей популярностью среди европейских, особенно запад­ногерманских, «новых левых» был обязан не столько «Одномерному человеку», сколько очерку «Репрес­сивная терпимость» и двум лекциям (в центре кото­рых стояла проблема насилия), прочитанным им ле­том 1967 г. в Западном Берлине.

Но с другой стороны, именно концепция насилия навлекла на леворадикальных идеологов справедли­вую критику со стороны демократических сил, ибо данная концепция явственно обнаруживала всю тео­ретическую уязвимость леворадикальных теорий и вред, наносимый ими революционному движению.

Основанием для такой критики служит догма- тически-односторонняя трактовка леворадикалами

проблемы насилия, игнорирование реального соотно­шения классовых сил, легко просматривающийся в этой концепции политический авантюризм.

Особенность современной эпохи состоит в том, что как эпоха перехода от капитализма к коммунизму во всемирном масштабе она по необходимости сопря­жена с революционным отрицанием капиталистиче­ского общества, а это отрицание осуществляется че­рез революционное насилие.

В 1918 г., после победы в России социалистиче­ской революции В. И. Ленин, ставя вопрос о гряду­щей эпохе, характеризовал ее как эпоху революци­онного насилия. «Марксисты,— говорил он,— никогда не забывали, что насилие неизбежно будет спутни­ком краха капитализма во всем его масштабе и рож­дения социалистического общества. И это насилие будет всемирно-историческим периодом, целой эрой самых разнообразных войн — войн империалистских, войн гражданских внутри страны, сплетения тех и других, войн национальных, освобождения нацио­нальностей, раздавленных империалистами, различ­ными комбинациями империалистских держав... Эта эпоха — эпоха гигантских крахов, массовых военных насильственных решений, кризисов — она началась, мы ее ясно видим,— это только начало» ¹.

Подчеркивание роли революционного насилия, революционного отрицания имеет важное значение сегодня, когда в недрах развитых капиталистических стран существуют необходимые материальные пред­посылки революционного социалистического перево­рота и когда организованное насилие представля­ет собой ту исторически обусловленную форму наси­лия, которую В. И. Ленин определял как «необхо­димую».

В силу ряда обстоятельств («манипулирование» потребностями, влияние идеологии «интеграции» и т. п.) среди трудящихся развитых капиталистиче­ских стран получили определенное распространение реформистские настроения. Реальная возможность мирного перехода к социализму при определенных условиях порою абсолютизировалась, порождая лож­

ные представления о тождественности «мирного» и «парламентского» пути к социализму. Более того, мирный путь к социализму иной раз истолковывался как путь ненасильственный, т. е., по сути дела, не сопряженный с революционным отрицанием. Да и буржуазия, конечно, прилагала усилия к тому, чтобы заставить трудящихся забыть о революции, «вытравить из их сознания», как говорил В. И. Ле­нин, саму идею революционного насилия, отождеств­ляя ее при этом чуть ли не с национальным преда­тельством.

Буржуазия сейчас все в большей мере предпри­нимает шаги в направлении укрепления аппарата власти — государства, а также негосударственных организаций, выполняющих функции подавления. Этот аппарат все теснее срастается с военно-про­мышленным комплексом, а лишить военно-ппомыш- ленный комплекс той огромной власти, которой он обладает, не говоря уже о переходе власти в руки рабочего класса, невозможно иначе, как путем рево­люционного насилия.

Однако это еще недостаточное основание для вы­вода о том, что современная буржуазная демократия как исторически сложившийся институт преврати­лась в сплошной механизм репрессии и уже сегодня должна быть с порога отброшена революционными силами лишь как препятствие на пути общественного прогресса.

Категория «репрессивной терпимости», несомнен­но, имеет под собой реальное социальное и полити­ческое содержание.

Однако, фиксируя эти процессы, леворадикаль­ные идеологи впадают в такую односторонность и

категоричность, которые в конечном итоге лишают их критику «позднебуржуазного» общества теорети­ческой и практической ценности и объективно застав­ляют ее служить целям, препятствующим осущест­влению революции.

Подобно тому как это делает Адорно в сфере ис­кусства, Маркузе в сфере политики решительно отказывается признать «неодномерный» характер демократических институтов буржуазного общества и потребностей, с помощью которых господствую­щий класс манипулирует сознанием масс.

Леворадикальный абсолютизм особенно отчетливо просматривается в маркузианской оценке закона и вообще всех «легальных механизмов» исключительно как рычагов «репрессивной терпимости».

Подобная точка зрения не нова. В свое время она отстаивалась анархистами, утверждавшими, что ре­волюционная деятельность начинается лишь там, где нарушается закон ^[180].

Буржуазный закон есть, конечно, выражение воли господствующего класса, есть определенная граница, фиксирующая пределы действия сил оппозиции. Но наряду с этим буржуазно-демократические нормы фиксируют и границы давления господствующего класса на силы оппозиции, те границы, которые бур­жуазия была вынуждена установить под воздейст­вием борьбы пролетариата и других слоев трудя­

щихся^[181]. В этом смысле демократия в буржуазном обществе может рассматриваться и как важное завое­вание трудящихся, и прежде всего рабочего клас­са. Маркузе явно переоценивает силы буржуазии развитых капиталистических стран, утверждая, что она «терпит» существование только тех форм и сил оппозиции, которые ей выгодны и для нее не­опасны.

Буржуазия, разумеется, стремится свести силы оппозиции на нет, но независимо от этого стремле­ния она вынуждена «терпеть» не только «профессор­ские речи», но и такие «группы давления», в которых отчетливо видит реальную угрозу своему существо­ванию, но которые не в состоянии уничтожить. Од­ним словом, буржуазия «терпит» то, с чем она не в состоянии справиться на каждом данном этапе раз­вития классовой борьбы.

«Пространство», оставляемое буржуазной демо­кратией для действия оппозиционных сил, правда, не настолько велико, чтобы дать последним возмож­ность «законным» образом осуществить социализм, и когда дело доходит до революционной ситуации, то взятие власти осуществляется насильственным пу­тем. Но использование оппозиционными силами «ле­гальных» механизмов представляет важную предпо­сылку подготовки социалистической революции.

Пока не созрели условия для революционного от­рицания капитализма, буржуазная демократия мо­жет быть использована пролетариатом для спло­чения тех слоев трудящихся, которые выражают недовольство существующим режимом и вместе C рабочим классом могут выступить в качестве анти­монополистической, антиимпериалистической силы. В этом смысле борьба за расширение демократии в условиях буржуазного общества есть одна из форм борьбы за социализм. Подчеркивая это обстоятель­ство, В. И. Ленин писал: «Социализм невозможен без

демократии в двух смыслах: (1) нельзя пролетариа­ту совершить социалистическую революцию, если он не подготовляется к ней борьбой за демократию; (2) нельзя победившему социализму удержать сво­ей победы и привести человечество к отмиранию государства без осуществления полностью демокра­тии» ^[182].

Массовое революционное движение трудящихся рождает в процессе революции совершенно новые формы организации власти и управления (как это было во всех странах, где произошла социалистиче­ская революция). Вместе с тем в развитии демокра­тии как одного из элементов культуры существует своя внутренняя преемственность. Новый тип демо­кратии вырастает на базе диалектически «снимае­мой» демократии старого типа. И уровень развития, реального воплощения, и темпы становления демо­кратии нового типа находятся нередко в прямой зависимости от уровня демократического развития исторически предшествовавшего общества, от де­мократических традиций, в частности от того, на­сколько массы, и прежде всего рабочий класс, вос­питаны в духе демократии, вырванной у буржуазии предшествующими поколениями трудящихся.

Двойственный характер демократии в буржуаз­ном обществе предопределяет и двойственное отно­шение к ней со стороны пролетариата: конечной его целью является революционное «снятие» буржуаз­ной демократии, но осуществление этой цели должно быть подготовлено всем ходом борьбы за демокра­тию, за обеспечение действенности старых и дости­жение новых прав и свобод.

Демократия, таким образом, была и остается аре­ной непрекращающейся борьбы между буржуазией и пролетариатом.

Само собой разумеется, пролетариат и все рево­люционные силы не могут не исходить в своей борьбе против буржуазии из реальных условий, складыва­ющихся в данной стране. Там, где демократические нормы и институты не имеют реальной силы или где оставляемое законом «пространство» для действия

оппозиции слишком узко, там на насилие падает больший акцент, нежели в странах, где демократи­ческие механизмы сохраняют за собой большую эф­фективность. Но и здесь насилие не может рассмат­риваться как абсолютная форма борьбы.

В истории не было, пожалуй, ни одного действен­ного революционного акта, который бы так или иначе не был связан — и притом весьма наглядно — с на­силием, с «нарушением» и «разрушением». «Возьмем для примера какую-нибудь революцию XVIII века, 1830 и 1848 гг.,— пишет Г. В. Плеханов в начале 90-х годов в статье «Сила и насилие», направленной против анархистской абсолютизации насильствен­ных действий.— В каждой из них мы откроем длин­ный, кровавый ряд насилий, восстаний, баррикад, во­оруженных столкновений и резни. Вот эти-то наси­лия вводят анархистов в заблуждение, которое мо­жет быть формулировано приблизительно так: «Так как в каждой революции совершаются насилия, то достаточно прибегнуть к насильственным средствам, чтобы вызвать или ускорить революцию»» ^[183].

Ошибка, ведущая к подобного рода отождествле­нию, заключается в том, что насилие, как фактор, способствующий разрушению старого порядка, абсо­лютизируется и выдается за фактор, вызывающий революцию или, во всяком случае, создающий рево­люционную ситуацию. Как остроумно замечает в этой связи Плеханов, «анархисты рассуждают подобно человеку, который сказал бы: «Так как всякий раз, когда идет дождь, приходится развертывать зонтик, то достаточно раскрыть сей полезный инструмент, чтобы пошел дождь»»^[184]. Так как революции осуще­ствлялись посредством насилия, то необходимо сти­мулировать насилие — и тогда революция непре­менно победит и в джунглях Азии, Африки и Латин­ской Америки, и в «каменных джунглях» развитых капиталистических стран Западной Европы и США. Такова логика современных леворадикальных идео­логов, видящих в насилии (в форме спонтанного сти­хийного бунта) демиурга истории.

В ее основе — не всесторонне осмысленный исто­рический опыт революционного пролетариата, она в большинстве случаев выработана на базе их собст­венного ограниченного практического опыта, проти­вопоставляемого марксистской теории революцион­ных движений. Этот опыт сказывается и в их ориен­тации на насилие как на важнейшее условие форми­рования «нового человека», о чем уже говорилось выше.

Формирование «свободной» личности в «револю­ционном насилии» — один из основных моментов кон­цепции, развиваемой леворадикальными идеологами из «третьего мира» и прежде всего Ф. Фаноном, в котором Ж.-П. Сартр увидел теоретика, показав­шего действительный смысл насилия в современном мире.

Фанон, склонный к болезненной рефлексии пред­ставитель «колонизированных» народов и не просто «колонизированных», а людей с черной кожей, мучи­тельно ищет ответ на вопрос, как могут вернуть себе чувство человеческого достоинства те, у кого оно было отнято и растоптано колонизаторами. Ответ один: «революционное насилие», «революционная жестокость» по отношению к тем, кто попирал и по­пирает человека в человеке, жестокость как компен­сация пережитого унижения. Для Фанона подобное насилие, говоря словами французского публициста Жана Амери,— «это не только повивальная бабка истории, но и повивальная бабка человека». Этот акт, по Фанону, не только возвращает угнетенному чувство собственного достоинства, он уравнивает в страдании прежнего угнетателя и его жертву, когда они меняются местами: угнетатель, влезая в чужую шкуру, открывает для себя смысл отрицающей чело­века «репрессивной жестокости».

Описывая эмоциональное состояние «колонизиро­ванного» человека, Фанон схватывает и запечатле­вает в своей схеме некоторые характерные черты психики и сознания индивида, длительное время по­давлявшегося, а затем разорвавшего границы преж­него существования и стремящегодя утвердиться в собственном самосознании через «снятие» своего прежнего «объективного» статуса. «Снятие», которое

психологически не может осуществляться иначе, как через резкое преодоление своего прежнего унижен­ного положения, т. е. через насилие: над прежним угнетателем, над «ситуацией», над собственной «са­мостью», какой она была «сделана». В этой психоло­гической потребности, по-видимому, и можно найти ключ к объяснению того искусственного нагнетания ненависти к угнетателям (и, к сожалению, не только к угнетателям), которое для некоторых леворадика­лов становится фактором формирования националь­ного и индивидуального самосознания. В этой же по­требности— одна из причин и той популярности ло­зунга насилия, которую он приобрел среди значи­тельной части «новых левых», причина нетерпимости их к «репрессивной терпимости», которая «затемня­ет», смазывает четкие классовые контуры объекта вражды, через насильственное преодоление которого можно почувствовать себя человеком.

Однако Фанон (как и другие леворадикалы) не­оправданно возводит социально-психологический фе­номен в ранг общесоциологического закона формиро­вания личности, расширяет рамки экзистенциали­стски трактуемой «ситуации», превращая ее в исто­рию. Он отождествляет процесс непосредственного разрыва индивида с «континуумом репрессии» со всем сложным многосторонним процессом формиро­вания человека.

Если отсутствует необходимая материальная ос­нова для развития человека, то первоначальный освободительный импульс либо быстро иссякает, либо требует новых актов насилия, а человек, формируе­мый таким образом, легко превращается в обыден­ных условиях «повседневности» в пессимиста.

Средство, как мы уже говорили выше, не мо­жет быть тождественным цели, но оно не может и слишком расходиться с целью, превращаться в са­моцель. Беда современных леворадикалов и их идеологов в том, что они не знают позитивной цели, за которую ведут борьбу. А отсутствие такой цели, в свою очередь, сказывается и на ограниченности средств.