2. Вооруженное насилие и революционная борьба

Абсолютизируя насилие, леворадикаль­ные идеологи связывают революционные методы преобразования общества прежде всего с «револю­ционной войной», приобретающей форму партизан­ской войны.

«... Социалистическая революция,— категорически утверждал Р. Дебре в своей книге «Революция в ре­волюции?»,— представляет собою результат воору­женной борьбы против вооруженной власти буржуаз­ного государства». Он объявлял «нереволюционной» любую линию и партию, которые не делают основной ставки на вооруженную борьбу. «Сегодня в Латинской Америке,— писал он,— не может считаться револю­ционной политическая линия, которую нельзя, в смысле ее воздействия, свести к последовательной и конкретной военной линии. Каждая линия, претен­дующая на то, чтобы быть революционной, должна дать конкретный ответ на следующий вопрос: каким образом свергнуть власть капиталистического госу­дарства?.. Ответ этот следующий: это можно сделать путем создания— более или менее медленного, в ходе партизанской войны в наиболее благоприятных для этой цели сельских районах — подвижной, стратеги­ческой силы, ядра народной армии и будущего со­циалистического государства» ^[185].

Призыв Дебре, требовавшего возвести партизан­скую войну в закон революционной борьбы, нашел горячих приверженцев среди лидеров европейских «новых левых» (Р. Дучке и др.), выдвинувших ло­зунг: «Партизанская война в джунглях больших го­родов!»

Марксисты далеки от того, чтобы видеть в лево­радикальных сторонниках революционных войн «но­вых милитаристов» (ошибка, совершаемая некото­рыми буржуазными либералами) или объяснять их призыв к вооруженному насилию юношеской роман­тикой.

В представлении современных леворадикалов вьетнамская война, послужив примером и будучи многократно повторена, способна стать поворотным пунктом в истории и ознаменовать гибель империа­лизма. Это уже целая концепция развития современ­ного мирового революционного процесса, суть ко­торой— превращение войны в двигатель мировой истории.

Концепция эта в основе своей не нова. Много де­сятилетий назад она начала усиленно проповедо-

ваться троцкистами, а в последние годы прочно входит (с некоторыми модификациями) в идеологиче­ский арсенал маоизма.

Социально-исторический опыт, условия форми­рования психологии и специфика социализации не­пролетарских слоев, втягиваемых ходом истории в революционный процесс, своеобразно отражались в сознании молодых бунтарей, неискушенных опытом политической борьбы, да к тому же еще слабо знако­мых с историей мирового революционного движения.

Определенное значение имело и то обстоятель­ство, что формирование массового леворадикального сознания 60-х годов происходило на фоне несколько «облегченного» отношения к такому социальному фе­номену, как война. Эта «облегченность» связана с тем, что подавляющее большинство рядовых «новых левых» не знает по собственному опыту, что такое война и каковы ее социальные последствия ^[187]. Оно не испытывает страха перед войной, который оказывал, например, влияние на формирование сознания «раз­битого поколения».

Такая «облегченность», с одной стороны, растор­маживает сознание, но с другой, ведет к недооценке или преуменьшению опасности новой мировой вой­ны, к «игре с огнем».

Это находит свое выражение и в критике поли­тики мирного сосуществования государств с различ­ным общественным строем, которая усиленно ведется со стороны «левых» ревизионистов и леворадикаль­ных идеологов.

Для них мирное сосуществование — главный фактор разложения революционного сознания и за-

193

медления общественного прогресса. «...Именно это сосуществование, — утверждает Маркузе, — объяс­няет в значительной мере как отклонение социа­лизма от первоначальной идеи, так и фундаменталь­ную трансформацию капитализма». Оно, по мнению теоретиков левого радикализма, способствует укреп­лению позиций капитализма, «откладыванию», «за­держке» социализма в развитых капиталистических странах. «В важнейших аспектах это сосуществова­ние,— читаем мы в «Очерке об освобождении»,— спо­собствует стабилизации капитализма: «мировой ком­мунизм» является врагом, которого следовало бы придумать, если бы его не существовало,— врагом, чья мощь послужила оправданию «оборонного сек­тора» и мобилизации народа под знаменем нацио­нальных интересов. Более того, как общий враг всего капитализма, коммунизм способствовал появлению общего интереса, отодвигающего на второй план меж­капиталистические различия и конфликты» ^[188].

Коммунисты, как это хорошо известно, четко из­ложили свою позицию, взгляды по вопросам мирного сосуществования государств с различным общест­венным строем, прямо отметив, что мирное сосу­ществование— это не просто форма соревнования двух мировых систем. Это форма борьбы двух анта­гонистических классов в мировом масштабе — борь­бы, в которой капитализм находится под двойным давлением: внешним, со стороны мировой системы социализма, и внутренним, со стороны рабочего класса и других антикапиталистических сил. По­этому он вынужден идти на уступки, что способст­вует формированию в недрах капиталистического об­щества материальных предпосылок перехода к со­циализму, предпосылок, которые при переходе вла­

сти в руки трудящихся позволят значительно облег­чить построение нового общества.

Мирное сосуществование для капитализма — это и новая форма конкуренции, в которой на карту по­ставлен не только процент прибыли, но само суще­ствование капиталистической системы. Стремясь вы­стоять в борьбе с мировым социализмом, капитализм не может не пытаться максимально сконцентриро­вать свои внутренние силы, поставить под контроль внутреннюю конкуренцию, если не ограничить ее. Отсюда — усиление вмешательства государства в ры­ночную экономику, попытка «сознательного» госу­дарственного регулирования рыночных механизмов. Подобного рода мероприятия непосредственно на­правлены на поддержание капитализма, вместе с тем они представляют дальнейший шаг на пути подго­товки условий для социалистической революции, от­крывающей путь к социалистическим преобразова­ниям после захвата политической власти пролета­риатом и его союзниками.

Наконец, именно мирное сосуществование, в про­цессе которого мировой социализм укрепляет свои позиции, служит условием эффективной борьбы на­родов, отстаивающих дело свободы против империа­лизма.

Сказанное никоим образом не означает, будто мар­ксисты, в противоположность левым радикалам, в принципе отвергают революционные войны, требуя

принести их в жертву мирному сосуществованию. Напротив, именно марксисты всегда были наиболее стойкими и последовательными сторонниками и за­щитниками народов, борющихся с оружием в руках против национального и социального гнета. Эта прин­ципиальная позиция вновь была подтверждена на международном Совещании коммунистических и ра­бочих партий, состоявшемся в 1969 г. в Москве. «По­литика мирного сосуществования не противоречит праву угнетенных народов использовать в борьбе за свое освобождение тот путь, который они сочтут необходимым — вооруженный или невооруженный,— и ни в коей мере не означает поддержки реакцион­ных режимов. Столь же несомненно, что каждый на­род имеет неоспоримое право на вооруженную за­щиту от посягательств империалистических агрессо­ров и на поддержку со стороны других народов в этом справедливом деле. Это — составная часть об­щей антиимпериалистической борьбы народов» ^[189].

Но поддерживая народы, ведущие вооруженную борьбу за освобождение, марксисты выступают про­тив абсолютизации вооруженного насилия, против ориентации на революционные войны без учета кон­кретно-исторических условий.

В. И. Ленин, основываясь на опыте международ­ного и российского революционного движения, вво­дит понятие необходимого насилия. «Есть условия, при которых насилие и необходимо и полезно, и есть условия, при которых насилие не может дать ника­ких результатов. Бывали примеры, однако,— добав­ляет Ленин,— что это различие не усваивалось все­ми, и об этом говорить надо» ^[190].

Вооруженное насилие необходимо и полезно тог­да, когда имеет место не только решимость масс (именно масс, а не одиночек!) встать на борьбу, но и

наличие определенных объективных условий для того, чтобы массовая воля могла материализоваться в победу^[191]. Какими именно должны быть условия, делающие насилие необходимым, зависит, конечно, от особенностей страны и региона, от условий време­ни, и потому решение этих вопросов не может быть дано априори.

Но левый радикал игнорирует эти условия, либо исходя из «голой», не подкрепленной конкретным социологическим анализом, уверенности, что они уже созрели и потому их можно «вынести за скоб­ки», либо полагая, что сами эти условия могут быть созданы в процессе проявления коллективной воли к вооруженной борьбе. Такую позицию занимает, в частности, Р. Дебре, утверждающий, что во всей Ла­тинской Америке вопрос революции может быть ре­шен лишь посредством партизанской войны, которая должна охватить весь континент и которая победит, если будет проявлена воля к борьбе.

Это было субъективистское решение, вытекавшее из экзистенциалистского толкования свободы и тол­кавшее на путь политического авантюризма. Имен­но так и была оценена эта позиция коммунистами стран Латинской Америки. «С точки зрения Режи Дебре,— писал мексиканский марксист X. Унсуэта,— объективные реальные условия не играют — по крайней мере в Латинской Америке — никакой роли в деле осуществления революции; по его мнению, основная пружина революционных действий — это революционная решимость. Мы не согрешим, если полностью отождествим этот метод Дебре с методом Ж.-П. Сартра как в том, что касается тезиса «выве­сти прошлое из игры»^[192], так и в том, что касается планов конкретного лица. Если эта концепция пре­вратится в программу какой-то крупной организа­

ции, то методом действия этой организации будет во­люнтаризм, а ее характерной чертой — безответствен­ность, ибо, по мнению авторов этой концепции, каж­дый человек делает из истории то, что ему заблаго­рассудится, каждая социальная группа идет вперед, не обращая никакого внимания на прошлое» ^[193].

Как показывает опыт ряда компартий, вооружен­ные методы борьбы, применяемые в ограниченных масштабах, могут быть использованы при опреде­ленных условиях и в период отсутствия непосредст­венной революционной ситуации, но, как отмечают коммунисты, обобщающие этот опыт, лишь в том случае, если эти методы будут рождены народными массами и будут претворяться в жизнь в соответст­вии с общей программой движения. Важнейшее зна­чение в этот период имеют усилия, направленные на организацию рабочего класса, на руководство им и на его воспитание в революционном духе, что связа­но с необходимостью вести борьбу и против правого реформизма, и против левачества.

Использование вооруженной борьбы при отсутст­вии революционного подъема масс может вылиться в тактику мелких провокаций, способных лишь на­нести ущерб делу подготовки революции и консоли­дации масс. Во всяком случае, попытки мелких ле­воэкстремистских групп в Западной Германии, Ита­лии и Франции претворить на практике поддержи­вавшийся Р. Дучке лозунг «начать партизанскую войну в джунглях больших городов» обернулись про­вокационной авантюрой, ни на шаг не приблизившей дело революции.

Здесь мы подходим еще к одному водоразделу, отделяющему марксиста от леворадикала. Леворади­кальные идеологи, как уже отмечалось, выступают по отношению к массам с позиций элитарного высо­комерия, считая возможным навязывать им сверху методы и формы борьбы, совершенно не учитывая готовности к ним масс. Это столь же старый, сколь и рискованный метод «осчастливливания», в свое вре­мя подвергнутый резкой критике В. И. Лениным. В подобной ситуации стремление к насилию над уг­

нетателями оборачивается насилием над самим наро­дом. Однако такое насилие не дает, как правило, же­лаемого эффекта. На «призыв» откликаются лишь утопически настроенные одиночки и авантюристы, которые в конечном итоге лишаются поддержки на­рода и которым не остается иного пути, кроме блан­кистской тактики заговоров и верхушечных перево­ротов.

Принципиальное различие между марксистами и леворадикалами проявляется и в их подходе к во­просу о соотношении теории и практики.

Леворадикальные схемы насильственного «пере­формирования социальной материи» несут на себе явственную печать иррационализма, который прояв­ляется в игнорировании революционного опыта дру­гих народов и поколений, воплощенного в револю­ционной теории (то, что Р. Дебре называет «освобож­дением настоящего от прошлого»), в отрыве практи­ки от теории и акценте на импульсивном действии, «очищенном» от рефлексии. «Сначала действовать, думать — потом» — такова по сути своей установка леворадикального идеолога, которую мы находим и у Дебре, и у Сартра (вспомним его совет студентам!). Опора на революционную теорию характеризуется апологетами бунта как тормоз «спонтанного» дейст­вия, препятствие на пути к «нерефлектированному» волевому акту^[194]. Теория, рожденная опытом предше­ствующих поколений революционеров, рассматри­вается как «догма», как груз «прошлого», от которого должно быть «освобождено» настоящее.

При таком подходе к революционному действию практика оказывается совершенно «слепой», приоб­

ретает роль стихийного регулятора движения и пре­вращает опирающееся на насилие социальное дви­жение в бунт, как «радикальный» разрыв с прош­лым, не ориентированный на четко сформулирован­ную программу и потому чреватый весьма опасными последствиями для делафеволюции.

3.