§ 1. Гносеологические предпосылки формирования исследовательских программ. Понятие «доминанты».

Не будет, видимо, большой натяжкой предположение, что самыми на­дежными, самыми достоверными (и самыми желанными, как и самыми неже­ланными) являются непосредственные переживания человека.

Термины «физика», «физический», «метафизика» и «метафизический» берутся в данной диссертации в своем первоначальном значении. По-видимому, с очень раннего времени термином «физика» обознача­ется древнегреческая философия, специализировавшаяся на изучении природы. Термином «физический» обозначается либо понятийный аппарат «физики», либо устойчивые формы исследовательских действий, свойственных «физикам» при их изучении природы. Для того, чтобы не перепутать древнегреческую «физику» с физикой как новоевропейской наукой, термины «физика» и «физический» в данной работе взяты в кавычки.

Термины «метафизика» и «метафизический» также имеют в данной работе почти свой первоначальный смысл, восходящий к Андронику Родосскому, и означают буквально «после физики», «за физикой». Именно это и имеется здесь в виду, после «физики», на смену ей, как раз в то время, когда «физический» образ мышления исчерпал свой ресурс, пришел другой способ мышления, не вмещающийся в «физику», лежащий за ее границами; этот новый образ мышления выявил и соответствующий себе уровень пред­метных определений, недоступных мышлению «физика». Таким образом, и новое мышление, и его предмет открываются (по крайней мере, исторически) только после того, как сделает свое дело «физика». Это обстоятельство и позволяет называть указанное единство образа мышления и его предметной сферы «метафизическими». Специально оговоримся, что никакого негативного оттенка, который с ним ассо­циируется вследствие усилий Гегеля, в него в данной работе не вкладывается. В значительной мере про­извольно Гегель обозначил противоположности рассудочного и разумного типов мышления терминами «диалектика» и «метафизика».

20 ской сфере - это удовольствия и страдания, в области познания - разнообраз­ные непосредственные переживания и усмотрения (не обязательно чувствен­ные). Указанными свойствами - надежностью, достоверностью и т.п. - они обладают потому, что получены от познаваемого предмета непосредственно.

И все же, несмотря на все достоинства непосредственного познания, че­ловек не удовлетворяется им прежде всего потому, что в непосредственном опыте он имеет дело лишь с фрагментом реальности, тогда как начала и при­чины происходящего в сфере непосредственных переживаний не даны ему в опыте непосредственно; в силу этого для человека всегда остается открытой проблема того, что находится за границами непосредственно воспринятого. Следует добавить, что опыт непосредственных восприятий у людей (даже у одного и того же человека в разное время) далеко не одинаковый и нуждается в сравнении и анализе. Кроме того, всегда сохраняется возможность иллюзии и самообмана. Понимание указанных обстоятельств существенно снижает степень надежности непосредственных переживаний, и подталкивает челове­ка выйти за пределы непосредственно данного и искать опосредствованных форм познания, которые «приблизили» бы к непосредственным переживани­ям то, что непосредственно не дано.

Выход за пределы непосредственного осуществляется, по-видимому, раз­ными способами (гадание, прорицание и т.п.), в том числе и с помощью мышления.

21 тут-то, в опосредованном мыслью отношении к началам сущего, и заклады­ваются начала как самой философии вообще, так и двух исследовательских программ - «физической» и «метафизической».

Объект познания дан нам сквозь призму мышления и потому не только от самого объекта, но и от субъекта, от его познавательных форм и их зрело­сти зависит то, какие именно стороны и свойства объекта будут замечены и поняты. Если познающего субъекта не рассматривать как чистый лист бума­ги, без собственной структуры и задатков, без врожденных ему способов дея­тельности, которые не формируются из небытия в акте познания, а лишь своеобразно обнаруживаются в нем, то следует признать, что объект, каким он предстает в теории, в значительной мере представляет собой объектива­цию наших познавательных способностей, в том числе мышления.

Формы мыслящего опосредования двояки - во-первых, это рассудок, а во-вторых, разум. Каждая из них имеет свои, преимущественно ей свойствен­ные предметные сферы и способы деятельности.

Уже в античности стали обращать внимание на то, что существуют раз­ные формы мышления. Древнегреческие философы, правда, не всегда отчет­ливо, все-таки различали мышление, направленное на осмысление конечных, возникающих и гибнущих вещей, и мышление, имеющее своим предметом вещи бесконечные и вечные¹; они проводили различие между мышлением, которое устремлено на объект, отличный от самого мышления (например, на чувственное восприятие и соответствующие ему предметы), и тем мышлени­ем, которое имеет своим объектом себя самого²; наконец, они отличали также мышление, которое связано с чувственно воспринимаемыми вещами, от тако­го, которое направляет свои усилия на объекты сугубо умозрительные³.

¹ Интуиция существования двух таких видов мышления имела место в доэлейской философии.

² В неявной форме понимание такого различия присутствовало у элеатов, довольно отчетливо оно имело место у Платона, и совершенно очевидно такую позицию занимал Аристотель.

³ Такое различение характерно для Платона и его последователей.

22 ждая новая ступень постижения мышлением самого себя открывала в себе новый аспект и добавляла его к прежнему. Каждый новый аспект не механи­чески прибавлялся к уже имевшему место, а включал его в себя и преобразо­вывал, изменяя «портрет» самого мышления. Несмотря на несистематический характер представлений древнегреческих философов в данном вопросе, вид­но, что все вышеуказанные признаки мышления сгруппировались вокруг двух центров. Этими центрами стали само мышление и чувственное восприятие. Уже в античности стало в общих чертах понятно, что именно то мышление имеет дело с конечными, мнимыми, кажущимися (возникающими и гибну­щими) объектами, которое оказывается детерминированным со стороны чув­ственности и накрепко связано с предметом, отличным от самого мышления. Этому мышлению противостояло другое, которое устремлено к вещам веч­ным, подлинным, которое не связано с чувственным восприятием и имеет своим предметом себя самого.

Излагая содержание рабочих понятий, мы не ставим перед собой цель дать исчерпывающий исторический обзор связанных с ними материалов и провести их обстоятельный анализ. Это объемная работа, в иных случаях мо­гущая потребовать самостоятельных исследований, вполне автономных по отношению к теме диссертации. Как представляется, будет вполне достаточ­но обозначить в этом историко-философском материале принципиальные точки, имеющие для данного исследования методологическое значение¹.

¹В диссертации содержание рабочих понятий будет излагаться без обзора литературы и ее критического разбора, позитивно, и ровно настолько, чтобы сделать понятной позицию автора.

23 Кантом соотношения разума и рассудка является указание на то обстоятель­ство, что разум выступает для рассудка своего рода целевой причиной: он по­буждает рассудок устремляться к объектам разума, свободным от чувствен­ного восприятия, и придает тем самым рассудку отвлеченные формы. Как из­вестно, рассудок, действующий отвлеченным способом и стремящийся к чув­ственно не воспринимаемым, вечным объектам, попадает в неразрешимые для него противоречия. В целом, данное понимание стратегии отношения рассудка и разума представляются нам в значительной степени верными.

В связи с проблемой соотношения рассудка и разума следует указать на гегелевскую позицию. Во многом она совпадает с кантовской и с той, которая обозначилась в античности, пусть даже и не во вполне ясной форме. Особен­но пристальное внимание Гегель уделяет логической стороне деятельности рассудка. Согласно Гегелю, «деятельность рассудка состоит в том, чтобы со­общить содержанию форму всеобщности»¹. Правда, добавляет Гегель, в гра­ницах рассудочной активности может сложиться только абстрактная всеобщ­ность, по своему статусу не превосходящая особенного². Гегель замечает, что для рассудка характерна разделяющая и абстрагирующая работа со своим предметом .

По мнению Гегеля, рассудок вносит в мышление точность, определен­ность, устойчивость. Рассудок умеет различать различное и отождествлять

¹ Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Наука логики. Т. І. М., 1975. С. 202.

² См.: там же.

³ См.: там же.

⁴ См.: там же, с.203.

24 тождественное, но он не умеет различать тождественное и отождествлять различное. Под рассудком Гегель понимает конечное мышление, направлен­ное на конечные вещи, поскольку он всегда устремлен на предмет, отличный от самого мышления, иначе говоря, он лишен момента спекулятивности.

Разум, по Гегелю, напротив, спекулятивен, имеет предметом себя само­го, даже если рассудку этот предмет кажется отличным от мышления, разум и в ином имеет дело с самим собой, поэтому он представляется Гегелю свобод­ным от ограничений, бесконечным. Данные рассудком абстракции, которые для рассудка суть итог его работы, представляют собой исходный пункт для разума. Он берет эти абстракции, каждая из которых тождественна себе и от­лична от иного, и ищет между ними тождество, рассматривая каждую из аб­стракций отличной не только от иного, но и от себя самой. «Борьба разума, — говорит Гегель, - состоит в том, чтобы преодолеть то, что фиксировано рас­судком».¹

В отечественной литературе интерес к проблеме соотношения рассудка и разума оживился, по-видимому, в начале шестидесятых годов двадцатого столетия. Проблему обозначил П.В. Копнин², которого поддержали А.Ф. Ас-мус и Г.С. Батищев своими статьями в Философской энциклопедии . Пред­ложенный авторами подход представлял собой марксистское осмысление важнейших категорий философии вообще и немецкой классической филосо­фии в частности. П.В. Копнин понимал разум как "высшую форму теоретиче­ского познания действительности, для которой характерно осознанное опери­рование понятиями, исследование их природы, творчески активное, целена­правленное отражение действительности, предполагающее синтез знаний"⁴. Рассудочное познание, считает П.В. Копнин, тоже оперирует абстракциями, однако, в отличие от разума, оно функционирует в границах «заданной схемы или какого-либо другого шаблона»⁵. По мнению П.В. Копнина, «рассудочная деятельность не имеет своей собственной цели, она только исполняет заранее

¹ Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Наука логики. Т. 1, с. 140.

² Копнин П.В. Рассудок и разум и их функции в познании // Вопросы философии. 1963. №4.

³ Асмус В.Ф. Рационализм // Философская энциклопедия, т.4. М., 1967. С. 469-471; Батищев Г.С. Разум // там же, с.460-62; Батищев Г.С. Рассудок // там же, с. 468.

⁴ Копнин П.В. Указ. соч. С. 69. ³ Там же.

25 заданную цель, поэтому отражение действительности рассудком носит до не­которой степени мертвый характер. Главная функция рассудка - расчленение и исчисление"¹.

Довольно обстоятельно рассматривает рассудок и разум Н.С. Автономо-ва. Исследовательница тоже сближает с рассудочностью признак систематич­ности², а в разуме усматривает источник эвристичности и стремление выйти за пределы устойчивости. Н.С. Автономова подчеркивает, что любое крупное творение всегда нарушает привычные каноны рациональности и рождает свой канон — совокупность правил для постижения аналогичных проблем . При этом она исходит из того, что дело разума - разрушать старые схемы и предлагать новые идеи, а задача рассудка - создавать новые схемы на основе новых, предложенных разумом идей. В этом движении, по мнению исследо­вательницы, и обнаруживает себя диалектика рассудка и разума.

Как представляется, указанные определения не вполне достаточны для понимания разума, рассудка, их единства и различия. В самом деле, можно согласиться с тем, что разум является высшей формой познания, но не пред­ставляется возможным считать, что только разумное познание есть осознан­ное оперирование понятиями, и что только ему свойственна целенаправлен­ность, тогда как рассудок должен мыслиться лишенным всего этого. Равным образом, следует признать верным допущение относительно рассудка, что его главной функцией является расчленение и исчисление, как и омертвление ис­следуемой им реальности, но, видимо, неправильно утверждать, что только рассудок движется в границах неких шаблонов, тогда как разум демонстриру­ет исключительно творческую работу⁴. Думается, что и разум обречен дви­гаться в границах некоторого алгоритма, и рассудок не лишен эвристичности и креативности.

¹ Там же.

² См.: Автономова Н.С. Рассудок. Разум. Рациональность. М., 1988. С. 73.

³ См.: там же, с. 91.

⁴ В этой связи интересно вспомнить точку зрения Э. Гартмана, который отказывал разуму в творчестве и оставлял ему лишь критическую и, скорее, рассудочную работу. Согласно его воззрениям, творческой мощью обладает бессознательное, в то время как сознательный разум действует отрицательно, критиче­ ски, контролируя, направляя, измеряя, сравнивая, комбинируя и подчиняя, выводя общее из частного, приводя частный случай к общему правилу: но никогда он не действует творчески, никогда не изобрета­ ет" (Гартман Э. Сущность мирового процесса н философия бессознательного. М., 1973. С. 287).

26

Нельзя назвать безупречной мысль Н.С. Автономовой о том, что фанта­зии, интуиции и воображение являются имманентными свойствами разума. Вводя указанные чувственные способности в структуру разумной деятельно­сти, исследовательница руководствовалась необходимостью объяснить твор-ческо-эвристические возможности разума. Такое допущение, однако, чревато утратой ясности в понимании разумного мышления и его отличия от мышле­ния рассудочного, поскольку отличительные черты, придающие разуму его разумность, оказываются связанными не с мышлением, а с чувственным вос­приятием — с фантазией и воображением. Ясность грозит полностью исчез­нуть, если случится, что и рассудок тоже может быть связан с чувственным восприятием.

В то же время нельзя не отметить в качестве положительного обстоя­тельства то, что исследователи не сводят разум и рассудок только к логиче­скому мышлению, добавляя к нему интуицию, фантазии и т.п. И рассудок, и разум являются формами умозрительной деятельности, поэтому в них есть элемент созерцательности, некоего умо-зрения, некоего непосредственного внелогического, однако и внечувственного, переживания. Рассудок и разум суть не только логические формы деятельности, но и некое «видение»¹; веро­ятно, и отличаться друг от друга они должны и «видением» (интуицией), и логической структурой.

Часто приходится сталкиваться с тем, что рассудок и разум просто ото­ждествляются. Так, В.А. Глядков пишет, что философское мышление ориен­тируется на рассудочную деятельность ума, что рассудочный характер антич­ной философии заключается в признании разумной одушевленности космо­са². Такое смешение понятий может затруднить анализ историко-философского материала.

С.Ф. Денисов, специально изучавший рассудок и разум в структуре че­ловеческой активности, связывает рассудок с осознанием деятельности, а ра-

¹ Гегель, например, говоря об отрицательно-разумном мышлении, указывал на его уверенность в «ни­ чтожности всего конечного» (См.: Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Наука логики, т. 1, с. 209). Уверенность, разумеется, не является логической формой, она скорее похожа на некое непосредст­ венное переживание, на некое непосредственное усмотрение.

² См.: Глядков В.А. Логос. М., 2002. С. 140.

27 зуму придает способность объективно постигать уже не деятельность и ее формы, а внешний мир. Обе формы мышления он рассматривает по аналогии с делением знаний на технические и естественнонаучные. Рассудок, полагает С.Ф. Денисов, это способность человека осознавать то, что эффективность деятельности зависит от действий субъекта и от того, как и в какой последо-вательнсти расположены предметы в объектной составляющей деятельности. Одним из итогов рассудочного мышления является описание технической стороны деятельностного процесса. Разум, по мнению С.Ф. Денисова, это способность человека осознать то, что эффективность деятельности зависит от естественных свойств предметов и природных закономерностей, обнару­живающихся в процессе осуществления деятельности¹.

С тем, что разум является более глубоким и более объективным средст­вом познания, пожалуй, следует согласиться. Однако в некоторых пунктах конструкция С.Ф. Денисова вызывает сомнения. Неправомерно, на наш взгляд, связывать рассудок только с рефлексией деятельности, а за разумом закреплять безусловную истинность. Как представляется, рефлексивными свойствами обладает как раз разумное мышление («мышление о мышлении»), тогда как рассудок оказывается в большей степени занятым отличным от мышления объектом.

В целом же приходится констатировать, что далеко не всегда в философ­ской литературе, использующей понятия рассудка и разума в качестве рабо­чих, или даже в качестве предметов обсуждения, даются достаточно ясные и четкие их трактовки².

В данной диссертации понимание рассудка и разума является, хотя и не полностью совпадающим, но все-таки достаточно близким к тому, какое было свойственно Канту и Гегелю . То, что было сказано при освещении их пози­ций, следует признать применимым и к данному исследованию. Тем не менее, цели нашей работы предполагают рассмотрение указанных форм деятельно-

¹См.: Денисов С.Ф. Разум и рассудок в структуре человеческой активности. Томск, 1993. С. 118. * Работ, которые скорее метафорически и обыденно используют термины «рассудок» и «разум», весьма много. Вот очень небольшой их перечень: Философия и разум. М., 1990; Разум и экзистенция. Анализ научных и вненаучных форм мышления. СПб., 1999; Концептуальные парадигмы разума и человека. Са­ратов, 2002; Патием X. Разум, истина и история. М., 2002. Близкую к гегелевской точку зрения на рассудок и разум имел Г.С. Батищев.

28 сти еще и с иной стороны. Разум и рассудок признаются здесь формами одно­го и того же мышления, а потому в них усматривается нечто единое, одна и так же работа: в самом общем виде можно сказать, что они определяют отно­шения между множеством и единством, как важнейшими элементами мыш­ления. В самом деле, мышление либо делит единое на многое, либо сводит многое к одному¹. Оба направления деятельности присутствуют как в рассуд­ке, так и в разуме, однако можно говорить о том, что в рассудке преобладают аналитические тенденции, тогда как в разумном мышлении доминируют син­тетические.

С точки зрения их логического устройства, рассудок есть способность судить, т.е. классифицировать находимые в опыте объекты по группам, обо­значая их определенными именами. При этом следует отметить, что, выска­зывая суждения и разделяя вещи на классы, рассудок неизбежно производит противоположности, точнее, противоположные классы - «А» и «не-А»². Ра­зумное мышление представляет собой способность составлять умозаключе­ния, т.е. объединять суждения. Он начинает работать тогда, когда рассудок уже закончил свою деятельность. Рассудок есть способность производить противоположные логические классы объектов, а разум показывает себя спо­собным отождествлять созданные рассудком противоположности.

Если между этими двумя деятелыюстями попытаться найти единство, то, вероятнее всего, таковым сле­дует признать все-таки деятельность сведения многого к одному. Единство выступает в качестве целевой причины для мышления, и это несмотря на то, что единство не достижимо без различения, т.е. без раз­двоения единого. В самом деле, когда мы составляем суждение, например, простое категорическое о ка­ком-то чувственно воспринимаемом объекте, мы сводим к единству чувственно воспринимаемое содер­жание и мысль, выраженную в значении слова; когда мы множество предметов обозначаем одним значе­нием слова, мы тоже сводим многое к одному; когда мы составляем умозаключения, мы складываем не­которое множество суждений в одном заключении; когда мы считаем, то тоже складываем определенное множество слагаемых в одну сумму. Можно пренебречь соображением о том, что в процессе мышления одновременно участвуют аналитическая и синтетическая формы деятельности. Это, действительно, так, но мышление устроено таким образом, что его смыслом и задачей является прежде всего единство, объе­динение многого. Даже когда единое в мышлении разлагается на многое, например, из числа извлекается квадратный корень, мышление все равно объединяет (связывает, устанавливает связь, т.е. единство) де­лимое, делитель и результат деления. Последний представляет собой единство того, чем едины различия делимого и делителя (например, при делении 9 на 3 получается 3. 3 -это то, чем едины различия 9 и 3, а именно: 9 больше 3 в три раза, но и 3 меньше 9 ровно в те же три раза).

²Простейшее действие рассудка - составление суждения - завершится производством противоположно­стей. Высказывание, например, «это стул» указывает не только на то, что именно есть данный предмет, но и на то, чем он не является. Любое определение есть отрицание. Высказав нечто об одном предмете или классе предметов «А», рассудок тотчас же формирует и противоположный класс предметов «не-А». По-другому он действовать не может.

29

На уровне обыденного сознания, тесно связанного с чувственным вос­приятием, различие между рассудком и разумом не бросается в глаза, что яв­ляется причиной не всегда ясной их дифференциации. Но когда рассудок и разум входят в отвлеченные формы своей деятельности, различие между ни­ми делается заметным: рассудок производит предельные абстракции, и, не будучи в силах соединить их внутренним образом, вступает в противоречия с самим собой. Наличие в позиции того или иного мыслителя противоречий с собственной позицией является достаточно надежным свидетельством того, что его мышление имеет рассудочный характер. Разум в свою очередь спосо­бен предельные абстракции рассудка отождествить, перенеся противоречи­вость внутрь объекта и сняв этим самым внешнюю самопротиворечивость по­зиции исследователя.

Как уже говорилось, рассудок и разум представляют собой не только аб­страктные логические формы устройства мышления, не только формы связи многого и одного, но они включают в себя еще и элемент непосредственного усмотрения. Если иметь в виду эту интуитивную составляющую рассудка и разума, то стоит отметить, что они по-разному видят элементы мышления -множественность и единство, они непосредственно усматривают в них раз­ный статус, разную степень реальности, в разное верят как в настоящую ре­альность. Рассудок склонен усматривать реальное, подлинное существование во множественном, точнее, в чувственно воспринимаемой множественности, тогда как единство, являющееся продуктом мышления, и само мышление он склонен признавать чем-то производным от чувственного воспринимаемого, всего лишь несамостоятельным следствием его. Разум же подлинность суще­ствования непосредственно видит именно в единстве, а чувственно воспри­нимаемое множество он скорее признает несамостоятельным следствием умозрительного единства.

Можно сделать предположение о причинах разнонаправленных интуи­ции рассудка и разума. Интуиция рассудка обусловлена, если можно так вы­разиться, «генетическим» единством с чувственностью, он гораздо теснее с ней связан, чем разум. В самом деле, рассудок есть первая форма мышления,

зо

во времени возникающая раньше разума. Рассудок формируется тогда, когда сфера чувственного восприятия в основных своих формах уже сложилась, ко­гда сознание уже привыкло переживать чувственно воспринимаемые предме­ты как «настоящую» реальность¹. На фоне этой привычки переживать чувст­венно воспринимаемое первичным и «по-настоящему» существующим рассу­док, как способность высказывать слова о чувственно воспринимаемых ве­щах, выглядит некоторой несамостоятельной второстепенной надстройкой. Чувственно воспринимаемое рассматривается рассудком как его опора, а себя он видит как мысль о чувственно воспринимаемом (о «многом»). Он видит непосредственно данное чувственно воспринимаемое как свой фундамент, как то, без чего рассудок не в состоянии существовать, как то, ради чего он (рассудок) имеет место. Не будь чувственных восприятий, рассудку не о чем было бы высказываться. Как бы высоко в своих абстракциях рассудок не поднимался, он обречен считать чувственно воспринимаемое множество под­линной и по-настоящему существующей реальностью, более важной, чем са­мо мышление. Мышление для него - это всего лишь мышление, что-то субъ­ективное, не глубинное, не фундаментальное, не «настоящее». Субъект, в ко­тором доминирует рассудочное мышление, скорее всего, невысоко станет оценивать субъективное, не будет ему доверять, по крайней мере, объект и объективное покажутся ему значительно более истинными, по-настоящему сущими и достойными доверия и уважения, нежели сам субъект. На место «объективной» и «подлинной» реальности он, видимо, изберет чувственно воспринимаемые вещи, поскольку они суть его основа, его «почва», то, опи­раясь на что, возрастал сам рассудок. Именно поэтому при конфликте чувст­венного восприятия и мышления, рассудок склонен занять сторону первого, а

Это связано с местоположением рассудка в его отношении к чувственности. Можно говорить о некото­рой закономерности, существующей в отношениях между познавательными способностями. Каждая вновь пробуждающаяся способность имеет в качестве объекта своей активности ту способность, которая до неё уже сформировалась. Так, восприятие есть способ переживания ощущений, воображение есть оп­ределенное манипулирование данными восприятия, рассудок как мышление направлено на обработку данных чувственности в целом. Каждая предшествующая способность может существовать до и без су­ществования последующей способности, но каждая последующая способность не в состоянии существо­вать самостоятельно без предшествующей способности. Предшествующая способность представляется «почвой», на которой стоит и без которой не в состоянии иметь место последующая способность. Непо­средственное восприятие таких отношений между способностями формируется в раннем детстве и в по­давляющем большинстве случаев сохраняется в течение всей человеческой жизни, создавая предпосылки для определенного - рассудочного - типа мировидсния.

31 не второго, и в противостоянии множественного и единого высказаться в пользу многого. Мир предстаёт ему как бесконечное множество разнообраз­ных, конечных, обособленных друг от друга, главным образом, чувственно воспринимаемых предметов, единство которых он не отрицает, но считает производным от множественности.

Интуиция разума, скорее всего, обусловлена его местоположением в ря­ду познавательных способностей. Если угодно, он «генетически» связан уже не с чувственностью, а именно с рассудком, он с чувственностью непосредст­венно уже не граничит. Действительно, разум есть вторая способность мыш­ления, которая развивается вслед за рассудком и на основе рассудка, мысли рассудка есть предмет разума, именно на них он направляет свою активность, они даны ему в готовом виде, так что рассудок есть в некотором смысле «почва» для разума. Уже не чувственно воспринимаемое, а именно рассудоч­ное мышление является фундаментом для разума, оно ему непосредственно дано как предшествующее, оно для него и более реально, оно для разума яв­ляется существующим по-настоящему. Это обстоятельство является весьма важным, поскольку оно указывает на то, что разум нигде и никогда не имеет непосредственного контакта с чувственно воспринимаемым, непосредственно он взаимодействует только с мыслью (т.е. с рассудком). Чувственно воспри­нимаемое дано разуму не непосредственно, а преломленным через мысль рас­судка об этом чувственно воспринимаемом; чувственно воспринимаемое до­ходит до разума только в форме мысли. Поэтому сама чувственная воспри­нимаемость вещей способна представляться разуму видимостью, чем-то ка­жущимся. При конфликте чувственного восприятия с формами мышления ра­зум всегда примет сторону последнего. Он смотрит на многое и конечное сквозь призму единства мысли и видит прежде всего именно единство¹. Разум

¹Одним словом, в отношениях рассудка и разума все строится как бы по законам оптических воспри­ятий. Сосредотачиваясь на том, что находится на переднем плане (чувственность, обособленность, мно­гое - то, чему симпатизирует рассудок), мы невольно теряем отчетливость восприятия предметов отда­ленных; но стоит только изменить фокус и перенести внимание в даль (сверхчувственное, слитное, единство - объект почитания разума), как резкость и ясность оказываются присущими отдаленному плану, тогда как близкие предметы теряют свои правильные очертания, расплываются, сливаются и де­лаются трудноразличимыми. То, что считает реальным рассудок, разуму представляется видимостью; напротив, реальное для разума, рассудком воспринимается как иллюзия.

32 отвлекается от множественности, представляющейся ему нереальной и неса­мостоятельной, и сосредоточивается на единстве, которое только и считается им поистине сущим. Лишь достигая разумной фазы, человек может мыслить противоположности (множество) тождественными (одним).

Если мышление и в самом деле есть процесс сведения многого к одному, то множественность здесь оказывается в положении исходного пункта дви­жения мышления, тогда как единство скорее похоже на цель, к которой мысль должна прийти. В этом случае оказывается, что у рассудка «лучше» будет получаться мышление того, что находится в положении исходного пункта движения от многого к одному, а разуму больше должно удаваться обхождение с целевыми, «синтетическими» состояниями.

В реальном познавательном процессе разум, рассудок и чувственность переплетаются друг с другом, могут уступать и вытеснять друг друга, могут перехватывать инициативу. Тогда отношения между ними перепутываются, и требуется анализ, могущий определить настоящее место каждой из способно­стей.

К сожалению, не все положения, участие которых в данной работе явля­ется необходимым, могут быть глубоко изучены и обоснованы в ней. В неко­торых случаях, как уже говорилось, для этого может потребоваться отдельное самостоятельное исследование. Поэтому некоторые из них неизбежно долж­ны рассматриваться как доказанные или принятые на веру. В настоящей ра­боте принимается в качестве данного положение о том, что разумное мышле­ние возникло далеко не сразу, что в структуре познавательных способностей человека оно занимает весьма высокое место, в силу чего не могло проявить себя в собственных формах на ранних ступенях развития познавательной ак­тивности человечества. В данном исследовании принимается, что вызревание разумного мышления ознаменовалось появлением философии, а философию, по-видимому, правильно было бы считать его функцией.

Возникнув, разумное мышление было втянуто в процесс взаимодействия с другими познавательными способностями и поставлено перед необходимо­стью постепенного выявления как их сущностей, так и своей собственной. В

33 этом процессе проявило себя несколько форм мышления и несколько спосо­бов их взаимодействия с другими способностями; в нем сложились два типа мышления, отличающиеся друг от друга тем, что они по-разному опираются на разные познавательные способности. Речь идет о «физической» и «мета­физической» исследовательских программах. Они одинаково амбициозны, обе претендуют на своё исключительное положение в отношении истины, подвергают друг друга критике. Если их рассматривать рядоположенными, то определить, насколько оправданными являются их притязания, не представ­ляется возможным, ибо могущие показаться весомыми аргументы в свою пользу и против своего оппонента высказывает каждая из сторон. Определен­ную ясность в их взаимоотношения может внести анализ их происхождения и формирования, т.е. выявление, во-первых, того, на какие по-преимуществу способности опираются каждая из них, а во-вторых, того, как эти способно­сти относятся друг к другу и к объекту познания с точки зрения адекватности и глубины постижения последнего.

Как уже упоминалось, субъект познания «состоит» как минимум из двух в чем-то взаимопроникающих способностей - чувствтенно воспринимающей и мыслящей. Обычно в рамках гносеологического исследования их рассмат­ривают, условно скажем, в «чистом виде», т.е. саму по себе чувственность и само по себе мышление. Выявив их возможности, глубину и компетенцию, гносеологи выстраивают столь же «чистое» взаимоотношение между указан­ными способностями, которое зависит, разумеется, от позиции исследователя. Соотносящиеся друг с другом сообразно своей сущности и компетенции спо­собности дают представление о том, как они должны взаимодействовать в идеальном познающем субъекте. Без сомнения, это очень правильное и нуж­ное дело. Но оно, скорее всего, не будет доведенным до конца, если от рас­смотрения их в «чистом» виде не перейти к изучению того, как они взаимо­действуют друг с другом во вполне реальном, совершенно не «чистом», кон­кретном индивидууме.

34

А между тем, в структуре познавательный способностей конкретного субъекта вследствие тех или иных причин¹ данные способности могут быть развиты не в одинаковой степени, какая-то из них может быть представлена как чрезмерно функционирующая на фоне недостаточно развитой другой способности. В силу этого они могут и не находиться в границах вытекающей из их сущности компетенции: чрезмерно развитая может выходить за преде­лы своей компетенции, а недостаточно развитая может даже не достигать тех границ, в которых она должна функционировать сообразно ее сущности. Из-за этого какая-то из способностей может приобрести в глазах субъекта столь высокий удельный вес, что оказывается в состоянии понуждать субъекта не­произвольно преувеличивать значение и роль ее и продуктов ее деятельности. Напротив, недостаточное развитие той или иной способности может склонить субъекта познания к непроизвольной недооценке роли данной способности и продуктов ее активности. Преимущественное развитие и участие в практиче­ской и познавательной деятельностях одной из способностей данного кон­кретного познающего субъекта в сравнении с другой обозначим термином «доминирование».

Доминирующая способность становится для субъекта познания своего рода «линзой», через которую он смотрит на себя, на другую способность и продукты ее деятельности, и, в конечном счете, - на мир. Взирающий сквозь призму своей доминанты познающий субъект, скорее всего, в качестве реаль­но и подлинно существующего станет считать те объекты, которые соответ­ствуют его доминанте. Они для него сами собой понятны (по крайней мере, субъекту так кажется), самоочевидны, они есть самое понятное из того, что он может себе представить; как самоочевидные, они для него суть и точка от­счета его познавательной активности, и результат познания, к которому он должен прийти в поисках причин и сущностей изучаемых вещей. Именно со­ответствующими доминанте объектами субъект станет наполнять сферу на­чал, сущностей и причин. Объекты, соответствующие его доминанте, будут

¹Этими причинами могут быть и природная предрасположенность, и односторонний образ жизни, вы­нуждающий человека наиболее интенсивно пользоваться либо чувственными, либо интеллектуальными своими способностями, и односторонний характер образования и т.п.

35 представляться ему единственно надежной опорой для построения картины мира¹.

В то же время, продукты деятельности другой, не доминирующей, спо­собности субъект либо не в состоянии усмотреть, либо же, если они все же окажутся доступными его наблюдению, будет склонен считать их следствием именно тех объектов, которые соответствуют его доминанте. Эти последние внутри его способа видения реальности всегда будут стремиться к тому, что­бы занять положение причин, ибо в противном случае он просто не сможет построить понятную для себя картину мира. В свою очередь, продукты дея­тельности не доминирующей способности и соответствующие ей объекты он склонен понимать в качестве всегда только следствий, лишать их самостоя­тельности, даже признавать их иллюзорными, если ему не удастся адекватно объяснить их происхождение из тех объектов, которые он считает поистине существующими.

Следует отметить, что до сих пор проделанные рассуждения о познава­тельных доминантах имели несколько абстрактный характер, поскольку не упоминалась ни одна из реальных способностей. Между тем перевести разго­вор в конкретное русло необходимо, поскольку указанные познавательные способности - чувственные и мыслительные — в некотором смысле находятся в асимметричном отношении друг к другу. Асимметричность состоит, во-первых, в их неодновременном вызревании в субъекте. Очевидно, что чело­век появляется как актуально чувствующее существо и лишь потенциально как мыслящее. Достаточно очевидно также, что его детство и юность, не­смотря на овладение мыслительными формами активности, проходят в усло­виях доминирования чувственно-телесной стороны его жизнедеятельности. Доминирование чувственности обусловливает то, что действительно реаль­ным, подлинным существованием для такого субъекта будут обладать лишь чувственно воспринимаемые, телесные объекты. Они будут представляться

¹К примеру, доминирование чувственности в структуре познавательных способностей субъекта обу­словливает то, что настоящей, подлинной для него будет чувственно воспринимаемая, телесная реаль­ность. Доминирование мыслительной составляющей обусловит способность субъекта усматривать под­линную реальность именно в виде умозрительных объектов. Доминирование той или иной способности побуждает субъекта считать коррелирующие с ней объекты существующими самостоятельно и зани­мающими сферу начал.

36 ему самоочевидными, само собой понятными и вполне самостоятельными (не нуждающимися в том, чтобы их сводили к объектам принципиально иного типа, например, к умозрительным). Продуктов не доминирующей мысли­тельной деятельности такой субъект либо не может замечать вообще, либо же, все-таки замечая их, постарается свести к тому, что кажется само собой понятным - к чувственно воспринимаемому, к телам. Если же при этом в ус­ловиях интеллектуальной активности субъекта ничего принципиальным об­разом не изменится, то чувственность так и останется в положении доминан­ты даже в зрелые годы, а из мыслительных способностей наиболее востребо­ванной будет рассудок.

Во-вторых, чувственность и мыслительная деятельность асимметричны также и в плане постижения сущности явлений и отыскания причин. Чувст­венность имеет решающее значения на начальных ступенях познания, когда происходит знакомство субъекта с некоей сферой объектов, но финальные фазы развития познания должны принадлежать преимущественно все-таки мышлению. Чувственности дана лишь явленная сторона, тогда как сущности явлений и их причины открываются с помощью мышления, вступающего в познавательный процесс вслед за чувственностью.

Видно из сказанного, что асимметрия состоит в том, что удельный вес чувственности и мыслительных форм деятельности должен признаваться не одинаковым в зависимости от фазы развития человека и процесса познания. Доминирование чувственности на начальных этапах развития человека и его познания понятно и вполне оправдано, ибо иначе и быть не может. Однако сохранение чувственностью своей доминирующей позиции в структуре по­знавательных способностей субъекта на «зрелых» фазах, по крайней мере, по­знания, следует признать неправомерным и искажающим фактическое поло­жение дел. В свою очередь, недоминирование, незначительное присутствие мыслительных форм деятельности на начальных этапах развития субъекта и познания тоже вполне понятно и оправдано, но непозволительно на ступени зрелости, когда познание выходит на уровень постижения сущности или на­чал тех или иных явлений. На тех ступенях развития познания, когда субъект

37 уходит с уровня явлений на уровень сущностей, мыслительные формы дея­тельности не только могут, но и должны начать доминировать, ибо в против­ном случае действительного перехода на более глубокий уровень не произой­дет, а будет создана лишь видимость погружения познания в сущность объек­та.

Доминирование одной из указанных способностей в сравнении с другой лишает субъекта возможности произвольно определять свою позицию отно­сительно них. Скорее всего, он станет строить познавательный процесс и его продукт - картину мира - по законам доминирующей в нем познавательной способности. Если же при этом предположить, что доминирует именно та способность, которая занимает более низкую ступень в списке познаватель­ных способностей и которая получает свое развитие прежде других, а более поздняя способность еще не обнаружилась до такой степени, чтобы быть за­метной для себя, то эта последняя будет, скорее всего, полностью отсутство­вать в картине мира, несмотря на свое участие в познавательном процессе. В этом случае произвол субъекта в выборе начал сводится практически к нулю, а его мышление станет двигаться по определенному алгоритму, управление которым не находится во власти субъекта. Если доминирующей является, на­пример, чувственное восприятие, то и картина мира будет такой, какую толь­ко и можно построить с помощью чувственного восприятия — она будет «по­нятной» для чувственного восприятия и построенной из его «материала». То, что не является чувственно воспринимаемым, просто не попадет в поле зре­ния такого субъекта. Поместить или не поместить элементы умозрительной способности в картину мира, не зависит от произвола такого субъекта; он их даже не увидит, ему, условно говоря, нечем этого сделать.

Напротив, в случае предположения о том, что доминирующей является более развитая познавательная способность, вызревающая к тому же позже других (пусть это будет, к примеру, умозрение), то она, разумеется, найдет доминирующими в реальности именно умозрительные элементы, но при этом и чувственно воспринимаемым оставит определенное место в картине мира. Иначе говоря, более ранняя способность «видит» только себя и совершенно

38 не видит следующую за ней познавательную способность, поэтому объекти­вирует в картине мира лишь себя. Более же поздняя способность «видит» и себя, и предшествующую себе иную способность, поэтому картину мира смо­делирует и из себя самой, и из «материала» предшествующей способности. В этом также находит свое выражение асимметричность их отношений друг к другу.

От доминирующей познавательной способности зависит не только выбор сферы местонахождения первоначал (например, сферы чувственно восприни­маемого или умозрительного), но и способ их поиска. Более того, познава­тельная доминанта изберет не только «понятные» для себя начала всего су­щего, но и зависящий от неё (доминанты) и от усмотренных начал метод по­строения из них всего многообразия сущего.

Наконец, следует отметить, что кроме доминанты, от которой зависит характер мышления, поиск начал и метод построения из них генезиса вещей, действия субъекта познания оказываются детерминированными также и сте­пенью логической проработанности исследуемой проблемы, тем, насколько она «сформулирована» логикой историко-философского процесса. Как пока­зывает практика познания, направление мысли исследователя зависит от того, насколько ясно обозначены перспективы решения гносеологических проблем, и насколько сам исследователь готов к их решению. Видимо, учитывая лишь всю совокупность указанных факторов, можно надеяться на более или менее полное понимание того «контекста», который принимал участие в создании тех или иных философских представлений.

Таким образом, получается, что исследовательский процесс направляет­ся совокупностью факторов. Они детерминируют познавательный процесс, в силу чего он движется, подчиняясь некоторому алгоритму. Совокупность этих факторов в единстве с алгоритмом движения построенной на их основе мысли (метода) может быть названа гносео-методологической программой, или «исследовательской программой»¹. Их единство имеет смысл назвать

Во избежание путаницы следует специально отметить, что используемое в данной работе название «ис­следовательская программа» близко по «звучанию» предложенному И. Лакатосом названию «научно-исследовательская программа», но при этом оно не тождественно ему по содержанию. Термин И. Лака-

39 именно программой, поскольку они весьма жестко детерминируют образ мышления философа, даны как будто уже до осуществления познания и зара­нее предписывают ему общее направление движения мысли.

Термин «исследовательская программа» имеет не историческое, а теоре­тическое значение. Разумеется, на самых первых этапах развития фило­софского познания никто из мыслителей никаких программ собственных по­знавательных действий не разрабатывал. Не было на первых порах и сколько-нибудь развитой методологии. Познавали без основательной рефлексии. Ме­жду тем, как только познавательные действия начинают совершаться, в них обнаруживается некая последовательность, некие схемы и стереотипы, неза­метные для непосредственных участников познавательного процесса, но оди­наковые у всех них. Не договариваясь между собой, они действуют в основ­ном однообразно. Небезосновательным в этой ситуации представляется пред­положение о том, что их действия еще до их начала оказываются предопреде­ленными именно к такому их развитию. Участники познавательного процесса не понимают, почему они действуют так или иначе, но зато они хорошо зна­ют, что они хотели бы выяснить, и как они стали бы это делать. Определен­ность их поиска и единство их действий как будто заданы заранее, и должны быть чем-то обусловлены. Складывается такое впечатление, что действия мыслителей совершаются как будто по определенной программе, которой

тоса «научно-исследовательская программа» имеет главным образом теоретико-методологическое зна­чение. Лакатоса интересует не столько гносеологические основания возникновения теории, не столько зависимость определенности теории от устройства субъекта и функционирования его познавательных способностей, сколько структура теории и взаимодействие её элементов в достижении «живучести» тео­рии, её эвристической успешности и способности защищаться от критики. Лакатос начинает свой анализ с высказываний, составляющих «жесткое ядро» теории, но не интересуется тем, чем эти базовые для тео­рии положения инициированы; его не сильно привлекает вопрос об их зависимости от устройства по­знающего субъекта. Лакатс больше занят наблюдением за тем, как «жесткое ядро» защищается мыслью, как мысль адаптирует содержание ядра к эмпирическим данным и к положениям, представляющим для него угрозу. Разумеется, и в данной работе этот аспект будет отмечен, но он не стал для неё основопола­гающим.

Кроме того, в настоящей работе термин «исследовательская программа» будет характеризовать не ка­кую-то конкретную философскую теорию, и уж тем более - не научную теорию. Здесь он станет обозна­чать скорее определенные типы философствования, даже определенные типы мышления вообще, имею­щие настолько общий характер, что могут быть реализованными и философии, и в науке. Иначе говоря, здесь термин «исследовательская программа» будет обозначать совокупность гносеологических факто­ров и вытекающего из них алгоритма движения мышления. Заметим при этом, что И. Лакатос концен­трирует свой интерес вовсе не на видах философского мышления, а прежде всего на вполне определен­ных теориях, таких, как, например, «картезианская метафизика», или, в лучшем случае, на научном мышлении (LacatosI. FalsificationandtheMethodologyofScientificResearchProgrammesIICriticismandthegrowthofknovledge. Cambridge, 1970. P. 125-127, 132-133).

40 предписывается то, что они должны делать и как делать. Разумеется, это еще не программа в том смысле, что сам исследователь со знанием дела формули­рует для себя вполне осознанный от начала и до конца план познавательных действий (как, к примеру, это сделал Декарт), и она не будет такой програм­мой до тех пор, пока не будет осознана непосредственными участниками по­знавательного процесса. Но, тем не менее, это все-таки своего рода програм­ма, потому что она наперед содержит в себе информацию о возможных и не­обходимых действиях познающего субъекта. Даже при отсутствии рефлек­сивного отношения к ней со стороны последнего, указанная предзаданность действий имеет программный характер. По крайней мере, для нас, изучаю­щих познавательный процесс, она является программой, предпосланной са­мой природой «устройства» познающего субъекта.

Отношение между доминирующими познавательными способностями исторично, в силу чего полнота их взаимных связей реализуется в историче­ском процессе познания. Известно, что действующий в нём субъект¹ в разные моменты истории находится на разных ступенях собственного развития, в том числе и на таких, которые нельзя назвать зрелыми (для целей познания, конечно). На этих ступенях в нём доминируют не самые объективные, не са­мые глубинные и не самые высшие элементы человеческой природы и свя­занные с ними способности. Правда, в силу своего доминирования, они пред­ставляются субъекту в этот исторический момент как раз именно высшими, предельными формами и его субъективного бытия, и высшими же формами бытия самого объекта, под которым обычно понимается весь универсум. Та­кое стечение обстоятельств приводит к искажению статуса, достоинств и ха­рактера соотношения друг с другом как элементов субъективной природы че­ловека, так и элементов самой объективной реальности.

Для философствующего «внутри» такой доминанты субъекта и он сам, и объект его познания представлены не во всей полноте их бытия: ему даны по-

¹Напомним, что поскольку настоящая работа имеет своей целью гносеологический и методологический аспекты анализа историко-философского процесса, является вполне оправданным использование для этой цели гносеологических понятий. Специально следует отметить, что гносеологические понятия «субъект познания» и «объект познания», являются более поздними в отношении рассматриваемого здесь этапа философствования, изучаемыми здесь философами не употреблялись и являются лишь мето­дологическими средствами данного исследования.

41 преимуществу лишь непосредственно доминантой обусловленные их сторо­ны. Между тем, каждый из них включает в себя не только актуальное и непо­средственно данное, но и потенциальное и многократно опосредствованное, которые могут быть многоярусными и потому не воспринимаемыми во всей своей полноте сразу. Вследствие этого раскрытие субъектом и объектом сво­ей сущности происходит не в одночасье, а постепенно в течение длительного времени. Поверхностные характеристики заявляют о себе почти сразу же, а более глубокие - значительно позднее.

Рано или поздно некоторые из скрытых прежде способностей, исподволь действующих в познании, развиваются до такой степени, что обретают само­стоятельное, отдельное от других способностей существование. Обнаружение той или иной из них в собственной форме с неизбежностью ведет к необходи­мости, во-первых, скоординировать её отношение с прежними познаватель­ными способностями в субъекте, и, во-вторых, к тому, чтобы встроить «про­дукты деятельности» новой способности в старую картину объективной ре­альности. Как правило, вызревание новой способности ведет к реформирова­нию представлений о субъекте и о его объекте.

Осознанно или неосознанно субъект переносит на объект познания соб­ственные формы деятельности и воспринимает их в качестве состояний и свойств самого объекта. Усвоить характеристики объекта вне и помимо своих собственных субъект не может. Человек смотрит на мир неизбежно сквозь призму собственного устройства. Объект познания в силу этого предстаёт как продукт объективации человеческой природы, его сущностных сил и важ­нейших форм деятельности. Именно с продуктами своей активности, при­нявшими вид объективной реальности, субъект и имеет дело'. Едва ли чело-

¹Применительно к рассматриваемой теме, следует заметить, что обе исследовательские программы - как «физическая», так и «метафизическая» - также производятся познавательными способностями субъекта, находящимися в разных соотношениях друг с другом. Доминирующая в структуре познавательных спо­собностей субъекта чувственность произведет, скорее всего, «физический» взгляд на вещи. Присутствие в познающем субъекте наряду с доминирующей чувственностью еще и отвлеченного рассудочного мышления, превратит этот взгляд в непоследовательное учение, которое активно воспользуется дости­жениями своего оппонента и из своего центрального понятия - материи - сделает рассудочную абстрак­цию. Постепенное вступление умозрительной способности в состояние доминанты сделает субъекта вос­приимчивым к умозрительным элементам в вещах и склонным уже не к «физическому», а к «метафизи­ческому» мировидению. Если умозрительная часть реальности будет обрабатываться средствами отвле­ченного рассудка, то такое «метафизическое» воззрение будет непоследовательным и противоречивым.

42 век способен полностью преодолеть свой субъективизм и посмотреть на мир вне своих форм деятельности. Однако не лишенным смысла будет предполо­жение, что чем более глубокие познавательные способности человек имеет возможность задействовать, тем более объективными будут результаты его усилий. Важно в этой ситуации правильно оценить, какая из способностей является более глубокой.