Глава V МАРКСИСТСКОЕ ПОНИМАНИЕ МЫШЛЕНИЯ И ФОРМИРОВАНИЕ ЛОГИКИ

Развитое В. И- Лениным марксистское учение о сов­падении диалектики, логики и теории познания основы­вается на глубоком переосмыслении процесса познания, природы мышления как предмета логики и гносеологии, Сущности логики человеческого мышления и отношения ее к объективно реальному миру.

Марксистская характеристика мышления принципи­ально отлична как от идеалистического его толкования (хотя бы Гегелем), так и от представления о нем домарк- совского материализма. Идеализм преувеличивает «ак­тивность» мышления и, следовательно, извращает ее. Дознание есть отражение — правильно подчеркивал до- марксовский материализм, но понимал это отражение как непосредственный зеркально мертвый акт. Теория познания в домарксовском материализме исчерпывалась доказательством происхождения всех знаний из опыта, из ощущений. Поскольку для него существовал лишь психологический аспект познания, он не смог раскрыть диалектики процесса отражения, развертывание диалек­тики объекта в логике познания.

В традиционном представлении о мышлении, разви­том эмпирической теорией познания и формально-логи­ческой теорией абстракции, оно понимается как деятель­ность, которая, заимствуя материал из созерцания, ус­матривает в нем единство, повторяемость и посредством абстрагирования возводит в форму всеобщности. Мыш­ление выступает, следовательно, как пустая форма, ко­торая ведет к утере богатства и конкретности наглядного

созерцания и в которой тускнеет полнота жизни. Такое формальное мышление дает одностороннее знание. Мыш­ление конкретно, так как оно есть не только и не столь­ко деятельность абстрагирования, а главным образом — процесс активной целесообразной обработки данных чув­ственного созерцания; причем такой обработки, посред­ством которой предмет познается таким, каков он есть сам по себе, а не таким, каким он является в непосред­ственном созерцании. ’Его цель — формирование кон­кретных абстракций, т.

Формы и законы мышления, выступающие как нормы познания, предстают как содержательные, дающие зна­ние о природе и законах объективного мира, а не как чисто формальные условия и средства познания, безраз­личные формы, если они рассматриваются не вне реаль­ного процесса, не вне исторически развивающейся прак­тики познания. Как указал В. И. Ленин, они представ­ляют собой итог, сгусток истории познания. И как вооб­ще практика выше теоретического познания, так и «прак­тика» познания — история действительного процесса развития человеческих знаний — имеет перед гносеоло­гией и логикой достоинство непосредственной действи­тельности.

Рассмотрим несколько подробнее факты из истории умственного развития человечества и отдельного ин­дивида, показывающие, как совершается переход «логи­ки» бытия в строение мышления. Исходный пункт рас­смотрения этой истории заключается в следующем ис­ключительно важном ленинском положении: «Перед че­ловеком сеть явлений природы. Инстинктивный человек, дикарь, не выделяет себя из природы. Сознательный че­ловек выделяет, категории суть ступеньки выделения,

т. е. познания мира, узловые пункты в сети, помогающие познавать ее и овладевать ею»¹.

Логика (и ее категории) формируется в истории по­знания, по мере выделения человека из природы, высту­пая как внутренняя закономерность человеческого мыш­ления, благодаря чему создается возможность сознатель­ного контроля над процессом отражения и организации его на основе законов самого объекта.

Для домарксистского материализма, не понимавше­го специфики человеческого мышления, логика познания была terra incognita, неведомой землей. Так, Локк счи­тал, что всякое обобщение есть понятие. Данные истории познания и физиологии показывают неправильность это­го взгляда. В лице И. П. Павлова физиология показала, что уже генерализация условного рефлекса есть извест­ное обобщение. В животном мире возможны и более вы­сокие формы обобщения, как, например, абстракция in concreto, когда «признак не отделяется, а затемняется». На опытах с собаками показано наличие у них обобще­ния положительных и отрицательных реакций на различ­ные раздражители (свет, звук и т. д«). Такое обобщение, в отличие от простой генерализации, предполагает диф­ференцирование большого количества связей в разных условиях с «нивелированием» конкретных черт и выделе­нием общего качества.

_ч Человеческое мышление, мышление в понятиях есть всегда речевое, словесное мышление. Многочислен­ные наблюдения показали, что нарушение речевой дея­тельности не ликвидирует способности правильного обоб­щения предметов по какому-либо признаку^[126][127]. Мышление есть, несомненно, обобщение, но далеко не всякое обоб­щение есть мышление. Обобщение как таковое не харак­теризует даже специфики представления и возможно без речевого выражения. Зачатки отвлечения и обобще­ния по конкретному признаку отмечены у шимпанзе^[128]. По­явление у человекообразных обезьян этих зачатков мыш­ления объясняется типом их поведения, сходным в неко-

Форых отношениях с человеческим, именно: употребле­нием орудий и использованием «обходных путей»^[129]. Лю­бой предмет, сколько-нибудь напоминающий применяв­шееся ранее орудие, например палку, может применяться в качестве его заменителей. Но это употребление ограни­чено рамками оптически-актуальной ситуации. «Лучшее орудие, — говорит Келер, — легко теряет все свое значе­ние для данной ситуации, если оно не может быть вос­принято симультанно или квазисимультанно с областью цели»^[130].

Обобщение, выходящее за сферу оптически-акту­альной среды, разрывающее ее узко локальные границы, связано с возникновением осмысленного обобщения» имеющего основой специфически человеческую деятель­ность. Правильно выступая против крайне механистиче­ского ассоцианистского принципа биохевиористов о ме­тоде проб и ошибок, представители структурной психо­логии (Келер) выдвинули принцип структированности сознания, осмысленности. Но постановку проблемы они превращают в решение, истолковывая структурность как изначальное свойство психики и тем самым стирая грань между мышлением в развитой форме и элементарными формами отражения.

Уже такая примитивная форма человеческого обще­жития, как первобытное стадо, качественно отлична от стада человекообразных обезьян. У людей употребление орудий имеет не эпизодический, а всеобщий, постоянно повторяющийся и прогрессирующий способ отношения к природе. Ни у одного вида животных не обнаружено традиционных орудий и методов, указывающих на пере­дачу в поколениях раз сделанных открытий- На базе труда формируются зачатки мышления и речи у челове­

ка. Выдающееся значение в развитии познавательной деятельности человека имело слово. У животных тоже есть «язык», но он ни в какой мере не является адекват­ным показателем и выразителем уровня их интеллекту­ального развития- Даже «речь» обезьян является не ин­теллектуальным средством общения, а эмоционально психологическим средством «заражения» других своим состоянием. Звуковые сигналы животных, говорит А. Н. Леонтьев, относятся не к самим предметам, а к связан­ным с ними субъективным состояниям^[131]. Понимание, воз­никающее из необходимости обмена мыслями, требует выражения в системе знаковых средств, требует обобще­ния, т.

Возникновение общих представлений, отделяемых от конкретной ситуации и выражаемых в слове, представля­ет собой громадный скачок, означающий возникновение специфически человеческого сознания. Только благодаря слову представление фиксируется в сознании. Богатство и многообразие чувственных впечатлений сводится в представлении в упрощенную систему, сжимается в еди­ную целостность, скрывающуюся потенциально за выде­ленным чувственным признаком. Представление как бы «собирает то, что было распылено, приводя его в состоя­ние более или менее крупного, но единого и простого по­тенциального целого». «Образ или идея, какой бы ни бы­ла сложность реальности и проявлений, соответствую­щих им, представляет собой не что иное как упрощенную систему, в которой сознание постигает их как одно целое в мгновенье, в непосредственности текущего момента»^[132]. В представлении чувственные впечатления интегрируют­ся в простые динамические прототипы. Человек духовно осваивает мир, ощущает, переживает, мыслит не как еди­ничное существо, Робинзон, а как конкретно-историчес­кое общественное существо, поскольку мерилом правиль­ности выработанных представлений іля индивида явля­ется одинаковость понимания смысла определенных ве­щей обществом. Вещи воспринимаются и осознаются со­гласно их социальной значимости, выраженной в языке.

Слово не является средством, внешним мысли, лишь вы­ражением готовой мысли, оно — интимное средство ее возникновения, развития и совершенствования, преобра­зования низших форм мысли в высшие^[133].

Характеризуя слова как «сигналы сигналов», И. П. Павлов писал: «Они представляют собой отвлечение от действительности и допускают обобщение, что и состав­ляет наше специально человеческое, высшее мышление, создающее сперва общечеловеческий эмпиризм, а нако­нец и науку — орудие высшей ориентировки человека в окружающем мире и в себе самом»^[134].

Разрывая узколокальные границы актуальной ситуа­ции, позволяя подняться над ней, представление созда­ет возможность сравнения, отбора чувственных впечат­лений, целесообразного действия. Опираясь на общест­венный опыт, человек овладевает собой и своими дейст­виями, поднимается над непосредственной ситуацией лишь собственного пережитого опыта. Перед ним откры­вается широкая перспектива, соединяющая прошлый опыт с проектируемой на будущее деятельностью. У жи­вотного «отсроченные реакции не заходят за пределы не­скольких минут», «у человека они могут захватывать промежутки времени в несколько лет»^[135]. C возникнове­нием представления как обобщенного образа, фиксируе­мого в речи, мы вступаем в область специфически чело­веческой психики/ работающей на совершенно иных принципиальных началах, чем биологически организо-

ванная психика. Она развивается на основе развернуто­го, созданного человеком предметного мира, включая и всю систему знания, выработанного обществом, поэтому она не объяснима из отношений изолированного инди­вида как психофизического существа к природе.

Логический процесс освоения действительности в по­нятиях есть деятельность, руководствующаяся определен­ными целями и предполагающая сознание средств и спо­собов их достижения, т. е. это саморегулирующийся акт, протекающий не как поток образов или ощущений, а как целеустремленная деятельность. Условием такого про­цесса является осознание человеком собственного про­цесса познания, активное сравнение его результатов с действительностью. Важнейшей формой такого сравне­ния является объективирование мысли в слове. Но это только предпосылка для возникновения мышле­ния в понятиях. Последнее представляет собой высший этап развития мышления.

Отмечая разумность гегелевского различения рас­судка и разума, Энгельс писал: «Нам общи с животными все виды рассудочной деятельности: индукция, дедукция, следовательно, также абстрагирование (родовые поня­тия у Дидо: четвероногие и двуногие), анализ незнако­мых предметов (уже разбивание ореха есть начало ана­лиза), синтез (в случае хитрых проделок у животных) и, в качестве соединения обоих, эксперимент (в случае но­вых препятствий и при затруднительных положениях). По типу все эти методы... совершенно одинаковы у чело­века и у высших животных. Только по степени (по раз­витию соответственного метода) они различны... Наобо­рот, диалектическое мышление — именно потому, что оно имеет своей предпосылкой исследование природы самих понятий, — возможно только для человека, да и для пос­леднего лишь на сравнительно высокой ступени разви­тия...»¹¹.

Диалектико-материалистический принцип понимания развития человеческого познания и формирования его логики заключается в том, что оно определяется актив­ным отношением человека к миру, сферой объектов и их сторон, вовлекаемых в оборот практической деятельнос­ти, что «разум человека развивался соответственно тому, ^[136]

как человек научался изменять природу». Осознание соб­ственного процесса отражения и организация его на ос­нове всеобщих закономерностей реального мира харак­теризуют специфически-человеческое познание. И. П. Павлов верно заметил, что «человек есть самонаблюдаю- щийся животный организм». C выделением человека из природы формируется особая логика — субъективная диалектика, как отражение объективной диалектики вещей.

В биологической эволюции отражение является орга­ном ориентировки в среде и воздействия на нее. Для жи­вотного его отношение к объекту не существует как его собственное отношение. Оно выступает лишь как неотде­лимые от его жизнедеятельности инстинктивные и MO- тооно-эмоциональные реакции на воздействия внешнего мира. Закономерность объективного мира является ре­шающей для всех форм отражения, но только на опреде­ленной ступени она выступает как закономерность, логи­ка отражательной деятельности, ее внутренний строй. «Выделять себя» из природы значит осознавать ее как нечто внешнее по отношению к себе и. следовательно, осознавать способ своего отношения к действительности^[137]. Сознание есть, следовательно, самосознание, осо­знание законов собственной познавательной деятельнос­ти. Поскольку это самопознание происходит, человек все более и более строит процесс познания в соответствии C законами самого реального мира.

Сталкиваясь в труде с вещами внешнего мира, чело­век научается брать верх над непосредственными, ин­стинктивно-эмоциональными реакциями, действовать опосредствованно, используя знание тех или иных свойств предметов природы. Стремясь осуществить свои цели, подчинить природу своей воле, он вынужден строить свою деятельность исходя из природы объекта. Материа­листически перерабатывая мысли Гегеля о роли практи­ки в процессе познания, В. И. Ленин пишет: «Объектив­ный мир» «идет своим собственным путем», и практика человека, имея перед собой этот объективный мир, встре­чает «затруднения в осуществлении» цели, даже натыка­ется на «невозможность»...»^[138].

В труде осуществляется единство практического и теоретического отношения человека к действительности, переход «логики» бытия в логику познания, формирова­ние мышления в понятиях. «Деятельность человека, со­ставившего себе объективную картину мира, изменя­ет внешнюю действительность, уничтожает ее опреде­ленность ( = меняет те или иные ее стороны, качества), и таким образом отнимает у нее черты кажимости, внеш­ности и ничтожности, делает ее само-в-себе и само- для-себя сущей (= объективно истинной)»^[139].

Человеческое познание — не пассивный слепок дей­ствительности. В нем воспроизводятся сущность, внут­ренние закономерности развития, поскольку оно управ­ляется логическими правилами. На основе миллиардного повторения в практической деятельности определенных отношений действительности вычленяются категории ло­гики как характеристики того, что такое объект в его внутренних зависимостях. А деятельность имеет в себе субъективно-теоретический момент: осуществляется цель человека и одновременно происходит проверка субъек­тивного познания. В этом В. И. Ленин усматривает зер­но рационального в мысли Гегеля, которую он излагает следующим образом: «Сознание человека не только от­ражает объективный мир, но и творит его»^[140].

У Канта, рассматривавшего категории вне их гене­зиса, они предстают как формы мысли, не имеющие объективной реальности. То, что он считает основой кон­кретности субъекта познания — трансцендентальное единство самосознания — в рациональном существе сво­ем есть продукт исторический, означающий наличие кате­гориальной структуры, общественно выработанных и проверенных практикой критериев, посредством которых индивид осознает мир. Только история познания, взятая в связи со всей практикой человечества, показывает со­впадение субъективных законов мышления с законами объективного мира.

Именно в связи с переходом «логики» объекта в логи­ческую структуру и организацию деятельности мысляще­го индивида возникает понятийное мышление, ко­

торое детерминируется не случайными связями актуаль­но данной ситуации, не только воздействиями внешнего мира, но и собственными законами. Абстракция в логи­ческом мышлении выступает не только как отвлечение от восприятий, а как элемент системы абстракций, упоря­доченной в соответствии с логической структурой позна­ния и в которой благодаря этому отражается сущность и внутренние закономерности объекта.

Но этот переход закономерностей объекта в логику познания, формирование мышления в понятия, не есть одновременный акт, он результат длительной эволюции. «Первый исторический акт этих индивидов, благодаря которому они отличаются от животных, состоит не в том, что они мыслят, а в том, что они начинают производить необходимые им средства к жизни»™. Первой формой че­ловеческого сознания Маркс и Энгельс считали стадное сознание, которое отлично от «сознания» животного только тем, что инстинкт становится осознанным инстинктом.

Большой гносеологический, психологический й исто­рический интерес с точки зрения возникновения логи­ческого мышления представляет вопрос о так называе­мом первобытном мышлении, ядро которого составляют мифы и магия, а также связанные с ними ритуалы. Пер­вобытное мышление — это мышление эпохи становления человека, эпохи первобытного стада, охотнически-соби- рательской экономики и перехода к скотоводству, земле­делию, к производящему хозяйству, к ремеслу. Ф. Эн­гельс характеризует ее как период присвоения готовых продуктов природы посредством деятельности, что соот­ветствует периоду дикости и варварства по классифика­ции Моргана. Мифология и магия в мышлении человека этой эпохи отражают практику человека, находившегося в слепой зависимости от сил природы, причем эта зависи­мость носила не эпизодический характер, а была по­стоянным условием жизнедеятельности человеческого коллектива. В основе мифологии лежит целостный чело­век, конкретно-историческая жизнь общества на опреде­ленном этапе его развития. Поскольку практика не дава­ла базы для заключения об однозначной связи вещей, постольку человек смешивал реальные факторы и причи-

^ге К. Маркс и Ф, Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 19.

ны с нереальными, считая, что любая причина может вызвать любое следствие, даже в порядке обратимого отношения. Причиной смерти человека признается, на­пример, не удар копьем, а предзнаменование, дурное по­ведение и т. д. Фантастические объяснения для людей той эпохи были вполне реальными объяснениями. Рас­крыть причины этого явления — задача теории познания и логики. А раскрыть их можно лишь уяснив, что мифо­логия есть определенная ступень развития человеческого мышления, а последнее невозможно без обобщения.

Развитие мышления не представляет собой спонтан­ного процесса, его основа лежит в способе освоения че­ловеком мира. Мышление в период исключительной зави­симости человека от природы и, следовательно, невыде- ленности субъекта из окружающей его среды, смешения субъективных и объективных процессов, носит слитный, логически недифференцированный характер. А поскольку близкими и понятными для человека эпохи стихийного коллективизма являются общинно-родовые отношения, постольку вполне объяснимо значительное, определяю­щее место представлений об этих отношениях в сумме знаний человека о явлениях внешнего мира. Например, родственные отношения не осознаются объективно как человеческие отношения, «а всего лишь как один ас­пект более широких связей, в которых они (люди.—А. К.) отождествляют себя с определенными видами животных и растений»^[141]. Уже на стадии собирательски-охотничьей экономики человек в своей жизненной ориентации руко­водствуется категорией субстанции, причины и т. д. Но, оставаясь в пределах практического сознания, в мышле­нии он еще не выделил категории субстанции. Это об­стоятельство объясняется тем, что теоретическое соз­нание отстает от решения определенных проблем в прак­тическом плане. Отмечая специфичность функциониро­вания категории субстанции в логике первобытного чело­века, А. Лосев называет ее «оборотнической логикой», согласно которой любая вещь превращается в любую другую вещь, всякое качество мыслится для любого пред­мета, «все есть во всем». Зевс, например,— и небо, и зем­ля, и бык, и волк, и жук, и геометрическое тело и т. д. Апполон — столб, гиацинт, тамариск, плющ, лавровое

дерево и т. д. Логические категории присутствуют в ми­фологии в нерасчлененном, недифференцированном виде. По мере вовлечения все новых и новых объектов в сферу отношений человека и действительности, достигается бо­лее глубокое понимание связанных с трудом объектив­ных процессов, категории расчленяются, развиваются, наполняются новым содержанием. «Моменты познания ( = «идеи») человеком природы — вот что такое катего­рии логики»^[142].

По сравнению с оформившейся логикой мышления «оборотническая логика» представляется примитивом. Но уже она, как правильно подчеркивает А. Лосев, была целой революцией в развитии человеческого сознания, его переходе от чисто инстинктивной, звериной ориента­ции к расчленению «я» и «не я». Вещи наделяются раз­личными силами, демоническими сущностями. Здесь ле­жит зародыш различия внешнего и внутреннего, явле­ния и сущности, но только зародыш. «Процесс жизни здесь еще никак не рационализирован и берется в своем обнаженном (для первобытного взора) виде»^[143].

От неупорядоченного, дисгармоничного мира созна­ние через век страшилищ и чудовищ приходит в антич­ной мифологии к гармоническим образам героической эпохи. Эта стадия соответствует периоду, когда человек регулирует или направляет определенный процесс при­роды, разводит растения, скот. Переход к производству, создающему вещь от начала до конца, к производящему хозяйству невозможен без наличия в голове человека идеи, понятия, без осознания конструктивно-техническо­го принципа вещей. Стандартизированное орудие может быть понято только как воплощение идеи^[144]. Рассматри­ваемое в свете отношения человека к действительности первобытное мышление с его мифологией и магией пред­стает как ступень выхода мышления из сферы непосред­ственных чувственных восприятий, создания предпосы­лок для мышления в понятиях, для научного знания. Оно вырывало качества, свойства предметов, сами предметы,

хотя и не в отвлеченной общности, из их конкретной свя­зи и окружения, создавая почву для относительно сво­бодного оперирования ими в сфере мысли, соотнесения их и синтезирования в научном познании. Так называе­мое «мистическое», говорит А. Валлон, есть способ «вый­ти за пределы данных просто пережитого опыта и обна­ружить за эффектами, в вызывании которых принимает участие наша собственная деятельность, причины, из .знания которых можно вывести способы поведения для того, чтобы воздействовать на них иначе, чем непосредст­венно реагируя одними сенсомоторными средствами»^[145].

Отделять мифологию от познавательной деятельно­сти «дикаря», на наш взгляд, методологически неверно. Нельзя видеть в мифологии только выражение бессилия человека перед природой, в отделенном от него позна­нии — исключительно реальную функцию. А. Лосев от­граничивает мифологию от мышления на том основании, что «она полна всякого рода аффектов, эмоций, а также примитивно жизненных и трудовых реакций человека на окружающее»^[146]. Но в том-то и дело, что мышление в этот период еще не было вычленено из аффективной жизни сознания, что картина мира определяется особен­ностями такого слитного сознания, основанного на чув­ственных восприятиях и примитивных обобщениях. Ми­фология должна быть понята как способ мышления че­ловека определенной эпохи, а ее эволюция — как про­грессивное развитие мышления. Первобытное мышление, выраженное в первобытной магии и мифологии, есть важная ступень формирования мышления, переходное звено от эмпирического восприятия мира к мыслитель­ному логически дифференцированному его постижению.

Животные не имеют никаких религиозных представ­лений, нереальных страхов, примет и т. д. — для них су­ществует оптически актуальная ситуация приспособле­ния. Человек, выходя из животного состояния, не обрел сразу «свыше» религиозности. Религия предполагает осознание — хотя и извращенное — субъектом действи­тельности и самого себя. Поскольку первобытный чело­век четко не отличает субъективное от объективного, то и представление о сверхъестественном и естественном и,

следовательно, о гранях между ними «чуждо первобыт­ному мышлению»^[147]. Смешивать магическое мышление с религией, противопоставлять его жизненной ориентации первобытного человека, как это подчас делается, не сле­дует. Между тем, К- Р. Мегрелидзе, отрицая за мифоло­гическим мышлением всякую позитивную функцию, пи­шет: «Мышление в реальном плане ни в коем случае не составляет развитой формы магического мышления. Раз­витие мышления состоит в том, что оно отбрасывает ма­гические формы и способы, отказываясь от них, и строит мыслительные контексты совершенно иным образом и в другом плане и действительное развитие и усовершенст­вование обеспечены только такому способу мысли, реаль­ному мышлению»^[148]. Такая постановка вопроса стирает качественную грань между первобытным мышлением — именно мышлением, а не жизненной ориентацией — и мышлением со сложившейся логической структурой. На самом же деле, первобытное мышление содержит в себе две тенденции:

1) тенденцию выхода из сферы непосредственного опыта к познанию внутренней сущности вещей посред­ством мышления ( этап формирования и вычленения ка­тегории логики);

2) зачатки религиозных представлений о «сверхъес­тественных» силах, духовных сущностях и т. д. и т. п. Да­же в пифагорейском представлении о душе В. И. Ленин отмечал «связь зачатков научного мышления и фантазии a^, Ia религии, мифологии»^[149].

Спенсер и Тэйлор интерпретировали неожиданные, с точки зрения современного мышления, результаты, ха­рактерные для первобытного мышления, в духе развитых религиозных представлений, свойственных довольно вы­сокой ступени развития общества. Буржуазный исследо­ватель Леви-Брюль попытался поставить исследование в другую плоскость, стремясь уловить характерные черты и структуру первобытного мышления, т. е. подойти к мышлению с точки зрения развития. Но позитивизм и идеализм его методологии закрыли ему путь к правиль­ному объяснению: ойсконструировал произвольную схе* му о существовании особой логики первобытного мышле­ния, под которую подогнал факты^[150]. Он полагал, что на­учное понимание его средствами, свойственными совре­менному человеку, невозможно, в лучшем случае можно на конкретных примерах показать ее характерные чер­ты, в известной мере «вжиться» в нее^[151].

ском» способе мышления. (В сб., «Академику Н. Я. Марру». M.,

1935, стр. 486).

‘ 25 R и П

Решающей категорией этой особой логики, по мнению Леви-Брюля, является аффективная категория «сверх- естественного». Она предопределяет и закон партиципа- ции, т. е. сопринадлежности всего всему. Она же предо­пределяет и «непроницаемость дикаря для опыта». В ко­нечном итоге он склоняется к тэйлоровскому взгляду, признавая нелогичность, мистическое откровение как главный способ познания первобытного человека. Если выделить самые существенные особенности первобытно­го мышления, как они толкуются Леви-Брюлем, то они сводятся к следующему:

1) невыделенность познавательных элементов из эмо­ционально-моторных схем, чувств и переживаний;

2) «мистичность» опыта. Контакт человека с дейст­вительностью, осуществляющийся в охоте, земледелии и скотоводстве, не способен якобы изменить направление и ход мысли «дикаря»;

3) связывание представлений по закону партиципа- ции, «текучесть» явлений. Например, «мифы маринд- аним говорят о пальмах и луках, имеющих человеческий облик»^[152]. Люди из племени Б о р о р о говорят, что они «арары» (попугаи).

Самый коренной порок концепции Леви-Брюля за­ключается в отрицании связи познания с объектом. Он ищет причин определенного строения мысли в самом соз­нании, рассматривая его как имманентное сознание. Вслед за Дюркгеймом он распространяет точку зрения Канта на историю познания. Основной исходный пункт тот же — признание имманентно присущих сознанию ка­тегорий, освещающих мир в определенном свете. Отри­

Цается главенствующее, первичное значение приспособ­ления к объекту. «Поправка» к Канту заключается в том, что категории признаются имеющими социальное происхождение и сменяющимися на определенных рубе­жах познания. Познание, управляемое «коллективными представлениями», с точки зрения «социологии сознания» Дюркгейма, на определенном этапе* заменяется познани­ем, исходящим из логических категорий. Согласно Дюрк- гейму и его ученику Леви-Брюлю истина есть «общест­венное мнение». Дюркгейм так и пишет: «... Обществен­ное время, общественное пространство, общественные классы и коллективная причинность лежат в основе со­ответствующих категорий»^[153].

Действительный вопрос заключается в том, чем опре­деляется строение мысли? Не зависит ли оно от осмысли­ваемого материала объективного отношения человека к миру? Подчас Леви-Брюль подходит к такой постановке вопросов, но оставляет в стороне проблему в силу идеа­листического подхода. У него, собственно, нет научного объективного критерия, что такое «первобытное мышле­ние». Признание принципиальной разницы между ним и рациональным мышлением при отсутствии такого кри­терия связано с крайне реакционными выводами, оправ­дывающими колониализм «примитивностью» народов экономически отсталых стран, их «неспособностью» к цивилизации. Разделение «прелогического» мышления от логического носит у Леви-Брюля абстрактный, вне- исторический, антинаучный характер. Источник перво­бытного образа мышления он ищет в психологии, в осо­бом устройстве сознания. Только марксистско-ленин­ская наука дает ключ к правильному раскрытию исто­рии познания, к правильному пониманию так называемо­го первобытного мышления.

Справедливо полагая, что первобытное мышление не есть мистическое мышление с особой, отличной от рацио­нального мышления, логикой, некоторые наши авторы ставят исследование мышления первобытного человека в такую плоскость — являлись ли его воззрения идеа­листическими и мистическими или материалистическими и жизненными. Правильная постановка вопроса о су­

ществовании дорелигиозного периода в развитии об­щества здесь смешивается с квалификациями, относя­щимися к системе воззрений философствующего субъек­та, каким, несомненно, «дикарь» не был^[154]. Заслоняется важная сама по себе задача исследования генезиса мыш­ления. Так, А. А. Попов в статье «Пережитки древних до- религиозных воззрений долганов на природу»^[155] объясня­ет особенности первобытного мышления низким уровнем знаний, порождавшим «ряд ошибочных умозаключений (речь идет о логике мышления)». Или: «...Первобытный человек мыслил также логически, как и мы»^[156]. Но не имела ли своих причин распространенность и повсемест­ность «ошибочных умозаключений»?

Жалуясь на недостаточную разработанность терми­нологии, А. А. Попов предлагает ввести термин «ассими- лятизм» для характеристики примитивных представле­ний долганов. Факты, укладываемые им под содержание этого понятия, не новы и аналогичны приводимым дру­гими исследователями. Анализ этих фактов заставляет автора раскрыть специфику первобытного мышления, заключающуюся в том, что оно есть мышление образами- понятиями — конкретно-образное мышление. Сохране­ние живых, конкретных чувственно данных черт предме­та в обобщениях первобытного человека он объясняет, в частности, необходимостью запоминания мельчайших деталей и подробностей в силу отсутствия письменности. Известно, что в языках первобытных народов преобла­дают слова-названия для каждого конкретного вида предметов или их состояний, а не слова для выражений общих понятий.

Хотя А. А. Попов подходит к исследованию с другого конца, чем Леви-Брюль, он все же заимствует у него важнейший исходный методологический порок — «психо­аналитический метод». Исследователь, предлагает он, «должен по возможности переключиться на психологию первобытного человека»^[157]. А это значит исходить из субъективно-психологических критериев. и воздвигать

стену между мышлением первобытного человека и логи­кой современного человека.

* * *

Для решения проблемы скачка от обобщения, остаю­щегося в сфере непосредственно данного, к мышлению, к опосредованному знанию, отрешенному от моментов чув­ственной наглядности, интересно сопоставить историчес­кое развитие человеческого познания и умственное раз­витие ребенка. В этом отношении замечательна концеп­ция Пиаже. Он выдвинул и попытался применить прин­цип развития применительно к объяснению особенностей детского мышления. Ум ребенка, по его мнению, не ми­ниатюра ума взрослого человека, а качественно и коли­чественно разнится от него по своей структуре. Задача генетической психологии, идею которой выдвигает Пиа^ же, состоит в том, чтобы определить категории их генези­сом в истории мышления и их постепенно развивающимся применением в истории науки^[158].

Концепция, развитая Пиаже, представляет не только исторический интерес. В ней выражена одна из сильных тенденций в истории познания, социологии и психологии познания, которая представляет господствующее на­правление в зарубежной науке — у ученых в духе Леви- Брюля и Фрейда. Это — полунатуралистическая, полу- спиритуалистическая концепция.

Пиаже устанавливает в качестве характерных особен­ностей детского мышления следующие признаки: эго­центричность речи и мышления, интеллектуальный реа­лизм (по Люке), синкретизм, непонимание отношений, трудность осознания, неспособность к самонаблюдению. Стремление проследить историю развития мышления и различные уровни логики представляет глубокий инте­рес. Но исходные посылки и вся его концепция в целом страдают серьезными пороками. Первоначальной приз­нается логика сновидения, мечты, желания, логика так называемого аутизма. Мысль, подчиняющаяся этой логике, «стремится не к установлению истины, а к удов­летворению желания и остается чисто индивидуальной. Как таковая, она не может быть выражена непосред­

ственно речью, она выявляется прежде всего в образах, а для того, чтобы быть сообщенной, должна прибегать к косвенным приемам, вызывая посредством «символов и мифов чувства, которые ее (направляют»^[159]. В определе­нии «аутизма» Пиаже противопоставляет удовлетворе­ние потребностей приспособлению к действительности и, следуя Фрейду, считает удовлетворение галлюцинация­ми первичным явлениям.

Но в действительности, в биологической эволюции и в развитии ребенка потребности удовлетворяются не фантазией, а реально-практически. «Я не вижу галлю­цинаторного удовлетворения у младенца, я вижу удов­летворение лишь после действительного приема пищи, и я должен констатировать, что цыпленок в яйце проби­вает себе дорогу не с помощью представлений, а с по­мощью физически и химически воспринимаемой пи­щи»^[160], правильно замечает по этому поводу Блейлер. Психика животных не знает никаких функций, кроме реальной: приспособления к действительности. Объек­тивная реальность является первичным фактором фор­мирования познания и его логики. Нельзя представить себе существо, которое не реагировало бы на внешний мир. Противопоставление удовлетворения потребностей приспособлению явно несостоятельно, ибо потребности удовлетворяются в приспособлении. Нет приспособле­ния вне потребности. ’

Воображаемое удовлетворение потребности может быть результатом определенной ступени развитого мыш­ления, как средство его развития и упражнения. Так, художник далекого прошлого, изображая сцены охоты, побуждал к выходу из непосредственной ситуации и по­вышал энергию и воодушевление своих сородичей. «Аутистическое мышление не является примитивной формой мышления,— правильно замечает тот же Блей­лер. — Оно могло развиваться лишь после того, как мышление, работая с помощью одних только картин вос­поминания, берет верх над немедленной психической реакцией на активные внешние ситуации»^[161].

Момент воображения, фантазия имеется в любом ак­

те мышления, говорит В. И. Ленин. Но Пиаже и другие, следуя Фрейду, вызывают этот момент, односторонне абсолютизируют его, связывая его совершенно неправо­мерно лишь с удовлетворением инстинктов и желаний, в частности сексуальных. «Аутизм» — если взять пра­вильно понятийное содержание этого (кстати, чрезвы­чайно неудачного) термина — есть ступень развития мышления, связанная с возникновением понятий. Она и онтогенетически, и филологически, и функционально не представляет собой первичного явления, а есть продукт позднейшего развития.

В концепции «аутизма» несостоятельно и глубоко по­рочно не только признание изначальности аутистиче­ского мышления, но и признание особой его логики, от­личной от логики рационального мышления. Пиаже и Б лей л ер признают действие одних и тех же законов и механизмов в мифологии, мышлении ребенка и шизо­френика, существо которых сводится к 1) нарушению связи с внешним миром и 2) подчинению мысли аффек­тивным потребностям.

Насколько Пиаже далеко заходит в проведении ана­логии между первобытным мышлением и мышлением ребенка видно из того, что он приписывает последнему анимизм и артифициализм (учение о всеобщей одушевленности и о том, что все сделано человеком)^[162].

Но ведь фактом является то, что и в обычное мышле­ние проникают аффективные моменты, мотивы, желания и т. д. Вводить «особые законы» в логику ввиду нали­чия в мышлении аффектов — неправильно. В основе та­кого «введения» лежит неумение различить психологи­ческое и логическое исследование мышления, психоло­гию и логику. Логика занимается изучением мышления индивида, главным образом, не с точки зрения того, как оноконкретно протекает, а с точки зрения объек­тивного содержания познания, законов и форм истинного познания. C нашей точки зрения, нет «особой логики» первобытного мышления у ребенка. Разви­вающееся (исторически и индивидуально) мышление и его логика имеют СВОИ ступени И уровни. Введением OCO-

бой логики наряду с логикой разумного мышления релЯ⁴ типизируют логику, ставят на равную ногу «логику» мистической партиципации и логику разума, религию и •науку, а это означает отрицание объективной истины. Прагматический эмпиризм концепции Пиаже ярко ска­зался в следующем положении: «В действительной жизни существует столько видов причинности, сколько видов или ступеней познания»^[163]. Отказ от рассмотрения объек­тивной истинности познания ведет к тому, что нам пред­лагают остановиться на низшей ступени, на том, что называется прелогическим.

Согласно Пиаже, эгоцентрическая мысль ребенка является переходной от аутизма к разумной целенаправ­ленной мысли. Причем все особенности ее близки боДее аутизму, чем рациональному мышлению. «...Если мысль ребенка разнится от всякой другой, то не отличается ли она также и с чисто логической точки зрения своей структурой и функционированием?»^[164] — спрашивает Пиаже. Мысль ребенка есть прежде всего мысль инди­видуальная. Разумное же мышление есть мышление со­циальное. Источник категориальности, логичности мыш­ления Пиаже усматривает в социальном общении, в приспособлении мыслей друг к другу, в гармонизации их. Признание роли социального фактора в формирова­нии мышления — сильная сторона его концепции. Но не- учет первенствующего значения объекта, сведение исти­ны к общезначимости роднит концепцию Пиаже с ма­хизмом. Он сам признается, что хотел дать генетическое обоснование точки зрения Маха. Превращение индиви­дуальной мысли в социализированную, нелогичной — в логичную, детской — в мысль взрослого происходит, по Пиаже, не путем развития, а путем вытеснения логиче­ским мышлением особенностей детского мышления, пу­тем разрушения психологической субстанции ребенка, принципиально противоположной рациональному мыш­лению. Особенности психики ребенка он, как и Фрейд, выводит из биологии. Плоскость социального понимает­ся как хрупкая надстройка, чуждая природе ребенка.

В реальном же процессе развития ребенок, овладевая социальными средствами мышления, овладевает также

основными логическими структурами. Одной из важней­ших особенностей детского мышления Пиаже считает несообщаемость мысли. Эгоцентрическая мысль есть «мысль, которая... старается приспособиться к действи­тельности, не будучи сообщаема, как. таковая»^[165]. Эта мысль для себя, но не для других. Она выражается в эгоцентрической речи, причем ребенок уверен, что его собеседник знает столько же, сколько и он, и не можег встать на точку зрения другого человека. Личный, субь- ективный характер мысли теряется лишь с ее выраже­нием в общепонятной социальной речи.

Синкретизм — следующая особенность мышления ре­бенка, по Пиаже,— состоит в том, что словесное рассуж­дение ребенка не имеет дискурсивного характера, а опе­рирует личными схемами, образами, аналогиями. Инте­ресную особенность детского мышления представляет подмеченный Люке так называемый интеллектуальный реализм. В детском мышлении схема целого предшест­вует восприятию деталей. Ребенок воспринимает пред­меты не так, как он видит их, а так, как он их зна­ет. «...Если наблюдаешь ребенка вблизи, то поражаешь­ся, на сколько то, что он видит, бывает искажено тем, что он думает»^[166].

Пиаже считает характерным для детского мышления^ смешение мира мыслей и действительного мира, ∏pa^τ^ вильно, конечно, что логика и действительность — два не­разрывно связанных ряда. Смешение их ребенком приво­дит к тому, что у него «мысль оттесняет наблюдения и на­блюдения оттесняют мысль, откуда происходит равное и соотносительное незнание и действительности и логи­ки». Правильно оценивая значение логики, как средства освобождения мысли от ее субъективности и связанности единичными эмпирически данными вещами, Пиаже пи­шет: «Взрослый уже достаточно, так сказать, отделился от своего «я» и своих идей; он достаточно отделился от вещей и уже научился рассуждать, исходя из допуще­ний (ассумпций) или гипотез, взятых как таковые. В этом отношении его мысль вдвойне освобождена, вдвой­не легче приспособлена»^[167].

Отправляясь от идеи о чисто индивидуальном харак­

тере детской мысли, являющейся фундаментом всей концепции Пиаже, он утверждает, что детская мысль имеет 'неосознанный характер, ограничена пределами «я», в ней отсутствует подлинная логическая связь и не­обходимость. Хотя эта точка зрения несправедлива, но он по-своему прав, когда критикует Канта за его априо­ризм. В традиционной логике, говорит Пиаже, «катего­рии рассматривались как установленные и обязатель­ные для предметов или для ума в определенном коли­честве и в раз и навсегда законченной форме»^[168]. Он же считает, что категории имеют свой генезис, в частности, осознание категорий преобразовывает в кор Hf их приро­ду. В действительности же развитие категорий состоит в их дифференцировании, в отпочковывании отдельных категорий и изменений их содержания. «Тысячелетия прошли с тех пор, как зародилась идея «связи всего», «цепи причин». Сравнение того, как в истории челове­ческой мысли понимались эти причины, — говорит В. И. Ленин, — дало бы теорию познания бесспорно до­казательную»^[169].

Исключительно ценна попытка Пиаже понять соот­ветствие форм мысли содержанию, реальным категори­ям. Для детского мышления характерна, по мнению Пиа­же, недифференцированная связь, которую он называет соположением. Осознание и контроль над собст­венным процессом познания осуществимы лишь через общество. «Только соприкосновение с другими, обмен мнениями и противоречия заставляют мысль осознать свои тенденции и таким образом принуждают ее связать между собой то, что до тех пор могло оставаться сопо- люженным»^[170]. Из трудностей осознания, из признания своей точки зрения за абсолютную проистекает не­уменье управлять логикой отношений, непонимание вза­имности соотносящихся сторон, различных точек зрения. У ребенка спрашивают: «Есть у тебя брат?» Он отвечает утвердительно. Но на вопрос: «А твой брат имеет бра­та?» — дает отрицательный ответ.

По мнению Пиаже, только к 11 — 12 годам появляется отрешение от непосредственной точки зрения, способ-

ность стать на любую точку зрения. Решающим здесь оказываются социальные факторы: развитие различных обществ детей, приучение к соблюдению правил игры и общественно установленных норм. «Социальная жизнь содействует появлению логического рассуждения»^[171]. Только на этрм этапе появляется способность к созда­нию подлинной гипотезы по типу: «Допустим, что..., но если это верно... и т. д.».

Действительный процесс развития мышления ребён­ка, изображаемый Пиаже, выявляется в связи с харак­теристикой им существа дедуктивного или формального рассуждения. Пиаже считает, что для дедуктивного рассуждения характерны следующие особенности: 1) признание идеальных условий и законов, не подтверж­даемых эмпирически, остающихся лишь умственными построениями; 2) «оперирование идеальными объекта­ми»; 3) обратимость умственных операций. «Умствен­ная операция обратима, когда, отправляясь от результа­та этой операции, можно найти операцию, симметричную по отношению к первой, и когда она приводит к данным этой операции не видоизменяя их»^[172]. Мысль, не руко­водствующаяся определенными целями, например ас­социация идей, необратима. Преобразование восприя­тий в соответствии с собственной мыслью есть и у ребен­ка. Но для понятийного обобщения нужен еще и другой момент — имитация, приспособление мысли к дейст­вительности, а для этого актуальным моментом может служить только реальная действительность. Так назы­ваемая эгоцентрическая мысль есть переходный момент в становлении мышления, подготовка понятийного мыш­ления.

Концепция Пиаже дает исключительно ценный мате­риал для понимания развития мышления. Но в ней не­состоятелен базис: признание индивидуальной, ассо- циальнюй природы мышления ребенка и специфической для него логики, якобы принципиально ртличной от ло­гики рационального мышления.

При правильной трактовке концепция Пиаже сви­детельствует в пользу диалектики, в пользу диа­лектико-материалистического понимания развития мыш­

ления^[173]. Такую трактовку дал ей выдающийся советский психолог Л. Выготский. Развитая им концепция мышле­ния, несмотря на OrpaHHqeHHO^tCTb фактической базы и определенные идейные недостатки, представляет собой глубоко верное применение принципа развития к обла­сти человеческого познания.

Выготский показал, что как первоначальная речь, так и мышление ребенка социальны по своему происхожде­нию и функции. Через речь ребенок овладевает сложив-. іііейся логической структурой мышления и воспринимает мир соответственно Достигнутой обществом ступени практического и духовного освоения мира. Усвоение об­щечеловеческого опыта, отложившегося в логическом строе мышления, осуществляется активно и воспроизво­дит некоторые моменты исторического развития мышле­ния. Позволим себе небольшое замечание в связи с этим. Мышление процессуально, оно является динамической структурой. В каждом акте образования нового понятия или переосмысления старого как бы заново происходит акт рождения мысли, воспроизводится вся история поз­нания, но, разумеется, только в ее не осложненном слу­чайными обстоятельствами закономерном виде. Поэто­му и ребенок должен овладевать мышлением в действии и переходить от одного уровня к другому. Поскольку за­коны функционирования зрелой, логически развернутой мысли воспроизводят необходимые формы ее историче­ского развития, логика должна базироваться на обобще­нии истории познания. Практически и у взрослого мыш­ление не всегда протекает на самом высшем уровне, на уровне понятий. Оно чаще совершается на уровне пред­ставлений. Если же мы будем брать явления распада, патологии мышления, то как характерную особенность заметим соскальзывание мышления на более примитив­ную ступень, распад функции образования понятий.

Ключ к пониманию первобытного мышления .Выгот­ский видит в том, что о-no совершается не в понятиях, а носит комплексный характер, и потому слово в языках первобытных народов имеет другое функциональное зна­чение, чем в’ позднейшую эпоху. У ребенка слово тоже сначала имеет иное значение, чем у взрослых, но имен­

но через ’слово ребенок овладевает собственными мысли­тельными действиями. Непонимание особенностей пер­вобытного и детского мышления проистекает из игнори­рования факта функционального изменения значения слов. Порой судят по внешнему фенотипическому виду, предметн-ой отнесенности слов, по одинаковости денотата, пользуясь языком математических логиков. Но за этим скрывается глубокое различие в функциональной роли слов на различных уровнях: в одних случаях оно выде­ляет чувственно повторяющиеся общие признаки, в дру­гих устанавливает ситуативные связи, в третьих образу­ет связи надэмпирического характера между самими аб­страгированными и обобщенными признаками.

Логические структуры не даны готовыми в качестве следов в нервной системе, иначе ОНИ ДОЛЖНЫ -были бы проявиться во всей полноте с момента рождения ребен­ка. Способность к логическому мышлению есть истори­чески выработанная способность.« ...В процессе позна­ния «логика» бытия как объекта мысли переходит в строение мышления. Мышление складывается' у челове­ка в процессе индивидуального развития по мере того, как этот переход совершается»^[174].

Аберрация в рассмотрении мышления ребенка, как показал Узнадзе, возникает из того, что ребенок, уста­навливая словесное взаимопонимание со взрослыми, употребляет формы мышления, являющиеся эквивалент­ными понятиям. Штерн полагает, что уже к двум го­дам ребенок открывает, что слово имеет значение, смысл. Напротив, Л. Выготский рассматривает детское мышление как комплексное до определенной ступени его развития, а понятие — как позднейший продукт. Гене­зис мышления ребенка опровергает концепцию семанти- KOB о том, что логика есть язык, а логические категории и отношения суть чисто лингвистические явления. Даже тогда, когда ребенок еще не овладел языком, для его познавательной деятельности характерны некоторые черты интеллекта. «Если бы эта гипотеза была необхо­дима, — правильно замечает Пиаже, — логика должна была бы быть существенной чертой интеллекта ребенка... фактически логика появляется относительно позже в мысли детей...»^[175]

Аосоцианизм представляет процесс образования по­нятий как подкрепление связей, соответствующих свой­ствам, общим для ряда предметов, и ослабление свя­зей, соответствующих неповторимым единичным свойст­вам. В гносеологии аосоцианизм представлен Локком и другими эмпириками, в психологии — бихевиористами. На самом деле то, что они говорят, является скорее все­го операцией испарения содержания, восхождения к аб­страктной всеобщности. Мышление же в понятиях под­разумевает более глубокое и богатое знание о действи­тельности, чем то, которое дает непосредственное созер­цание. ~

Действительный процесс возникновения понятий го­раздо сложнее. Ему предшествует целый ряд форм и ступеней обобщения. Рассматривая комплексное мыш­ление, Л. С. Выготский считает, что основная черта его заключается в образности, в более близком, непосред­ственном отношении к объекту. Согласно его классифи­кации, есть три основные ступени обобщения, предшест­вующие понятию.

1. Образование н ео ф о р м л е н н о г о и неупоря­доченного множества («кучи»). Для этой ступе­ни характерна «бессвязная связность», объединение в общность на OⁱCHOBe субъективных связей. В основе ее, как и последующих ступеней, лежат наглядное слияние, сгущение и передвижение образов.

2. К о м п л е к с н ы е о б р а з ы — на основе объеди­нения предметов по самым разнообразным фактическим связям («комплексное мышление»). Здесь действуют ас­социативные, собирательные образы (например, по ти­пу: стакан, блюдце, л ожеч ка и т. п.). Наиболее чистым, типичным видом этой ступени обобщения являет­ся цепной К О M п л е к с, объединение по смежности (графин ассоциируется с в о д о й, в о д а — с р ы б о й и т. ∣π.). В этом обобщении нагляднее всего проявляется отсутствие иерархии и соподчинения свойств и предме­тов. Там, где еще не выступает собственный опыт ре­бенка, действует диффузный комплекс, для кото­рого характерно перенесение известного на еще не из­вестные предметы в нерасчлененном виде. Господствую­щей же формой на этой ступени является псевдопонятие. Оно относится к тем же предметам, что и соответствую­щее понятие, но лежащие в его основе связи являются

объединением предметов по «фамилиям». C внешней стороны, оно есть понятие, с .внутренне психологической — комплекс. В функции обозначения предметов значе­ния детских слов и слов взрослого могут пересекаться, именно поэтому возможно взаимопонимание между ре­бенком и взрослым. Сам факт такого пересечения объяс­няется просто: основное русло развития значения слов ребенка определяется взрослыми. Но если в основе поня­тия лежат связи одного типа, единая классификация предметов, то в основе предпонятия лежат конкретные, наглядные связи. Это, как правильно замечает Л. С. Выготский, «понятие «в себе» и «для других», но не «для себя»^[176]. Леви-Брюль не заметил генетических осо­бенностей первобытного мышления, функциональной ро­ли, которую выполняют в нем слова. Когда представи­тель племени б о р о р о, говорит, что он «арапа», то неле­по приписывать ему взгляд, что он отождествляет себя с попугаем. В основе значения слов на определенных сту­пенях развития мышления лежат наглядные и собира­тельные образования, а не категориально расчлененные структуры. «Слово «арара», которым они (т. е. люди из племени бороро. — А. К.) обозначают красных попугаев, К КОТОРЫМ они относят себя, является общим именем для известного комплекса, к которому относятся и птицы и люди»^[177] И точно так же детское слово «мама» или «уа-уа» обозначает обширный комплекс разнородных вешей. Глубокое внутреннее противоречие псевдопоня­тия как формы мышления разрешается в понятийном мышлении. Но для этого нужна дифференциация, выде­ление отдельных сторон предметов.

3. Расщепление целостного восприятия, абстрагирование. Это второй, генетически самостоя­тельный источник в истории понятия. Филогенетически примитивные формы этой ступени возникают, как ука­зывалось выше, на довольно ранних этапах развития психики. Но в своей зрелой форме она представляет бо­лее поздний продукт, следующий за стадией комплек­сного мышления. В элементарной форме абстракция есть установка на привычное. У ребенка наблюдаются

две основные формы: обобщение на основе максималь­ного сходства и образование потенциальных понятий. Ярким примером абстракции на основе конкретного чув­ственного впечатления является определение ребенком разума, приводимое у Л. Выготского: «Разум — это когда мне жарко; и я не пью воды». Псевдопонятия и !потенциальные понятия в их единстве составляют весь нужный материал для образования подлиінно научных понятий.

Основные достижения последних двух стадий детско­го мышления заключаются в дифференциации и выде­лении отдельных признаков, в свободном оперировании ими, в образовании первых абстракций, которые, разру­шая ситуацию, подготавливают осмысленную, целесооб­разную деятельность отбора чувственных данных, мыш­ление в понятиях. Последнее проникает в сущность ве­щей, не совпадающую с их внешним проявлением. Воз­можность установления надэмпирических связей, воз­можность мыслящего познания осуществляется через системность, через субординацию обобщений, установле­ние иерархии абстрагированных признаков через опреде­ленные связи по принципу общности, через вовлечение воздействий внешнего мира в сеть логической суборди­нации, в логическую структуру.

C психологической точки зрения системность мышления является синонимом осознанности, т. е. понимание отношения данного обобщения к любым другим обобщениям. C логической точки зрения, раз­личию неосознанных предпонятий и осознанных поня­тий соответствует различие эмпирических и научных под­нятий. Корень всех особенностей детской мысли — ее В H е C и CT е M H о с-T ь. А вне системы возможны только связи предметного характера, эмпирические связи. Сог­ласно Л. С. Выготскому, переход от внесистемного, нео­сознанного, комплексного мышления к системному, осознанному, понятийному совершается в возрасте 11 — 12 лет.

Понятия связываются не по структуре восприятия, не стоят в (непосредственной связи с чувственным восприятием. Отношение понятия к объекту имеет опос­редованный характер. Мышление, как особая деятель­ность, не сводимая к сумме восприятий, возможно толь­ко с установлением отношения одного понятия к друго­

му. Каждое понятие состоит в связи со всей системой понятий и только в ней приобретает смысл.

П ер ер а б о TK а ч увот в енн ы х данных (пр едставл ен н ы х в обобщении) в понятие происходит как отграничение существенного от явления, кажимости, как определение внутреннего содержания. Важнейшим этапом в разви­тии человеческого сознания было освобождение его от актуального поля восприятия. Образование понятий есть дальнейший шаг по пути этого прогрессивного освобож­дения. В понятийном мышлении действует закон эквива­лентности (Л. Выготский) или инвариантности (Пиаже), существо которого состоит в том, что каждое понятие может быть определено бесчисленным количеством спо­собов с помощью других понятий. Закон эквивалентно­сти Л. Выготский толкует как закон всей психологии об­разования понятий. Но психологическое исследование сплошь и рядом переплетается с логическим, и этот за­кон есть также характеристика «мышления в понятиях.

В предпонятии абстракция — это отвлечение от пред­мета и обобщение какой-либо его стороны. Понятие не отрицает предшествующих ему ступеней обобщения, не аннулирует их, а, наоборот, базируется на них. Это важ­нейшая черта человеческого познания: в нем результаты являются отправной точкой для дальнейшего развития, происходит как бы саморазвитие знания (конечно, в оп­ределенных пределах, зависящих от истории общества). Понятие является абстракцией от самой абстрагирован­ной (в "предпонятии) стороны, например, количествен­ной, и основанном на этом обобщением любых подобных отношений. Первая абстракция обобщает свойства и от­ношения вещей, вторая — свойства или отношения сами по себе, в их отношении к другим свойствам или отно­шениям. Например, понятие определенного числа харак­теризуется по его отношению к другим числам. В любой системе исчисления оно имеет бесконечное количество выражений в силу того, что одновременно с ним даны все возможные его отношения ко воем остальным чис­лам числового ряда. Единица — разность двух любых смежных чисел, результат деления числа на это же число и т. д. Дело не исчерпывается обобщением свойств иссле­дуемого объекта, совершается обобщение самих опера­ций и мыслей. Смысловые операции ребенка в силу не- О'бобщенности связаны узкими пределами. Можно пояс­

Нить это на следующем примере. Трудно перейти от выражения числа їв обычной системе исчисления к вы­ражению в другой системе. Но осознание данной систе­мы как частного случая, всякой вообще системы исчис­ления делает свободными операции над любым числом в любой системе. Для мышления в понятиях характерны два момента: 1) оно есть обобщение; 2) оно не об­разно. Абсолютизируя момент необразности мышле­ния, Вюрцбургская школа психологов отрицала значе­ние объекта и слова в образовании понятия, превращая мышление в чисто духовный акт нечувственного схваты­вания отвлеченных отношений. Но реальный генезис мы­шления опровергает эту концепцию.

Иерархичность, системность мышления осуществляет­ся за счет его категориально дифференцированной струк­туры, за счет обособления в нем категорий. Нет двух ло­гик, нет особой, отличной от общечеловеческой, логики мышления ребенка: есть развитие единой логики в пла­не индивидуального развития. Мышление взрос­лого человека ведь тоже не происходит целиком в поня­тиях.

Рассмотрение развития мышления показывает актив­ность субъекта познания, значение практики в познании и специфику понятийного мышления. В мышлении дан­ные внешнего воздействия преобразуются по определен­ной значимости их в системе представлений, в категори­альной структуре познания. Обобщение совершается на разных уровнях по-разному: выделение повторяющегося в чувственных впечатлениях (изолирующая абстракция), объединение объектов по связи в конкретной ситуации и, наконец, понятийное обобщение, ухватывающее эмпири­чески не данные связи, сущность вещей. Для последнего характерно, что оно неразрывно связано с расчлененной категориальной структурой. Явления воспринимаются и осознаются в субординации н координации его сторон, связи субстрата и формы, основания и следствия, необ­ходимого и случайного, всеобщего и отдельного, сущ­ности и явления и т. д. Даже бессмысленное чернильное пятно воспринимается психически здоровым человеком как связная картина (эксперимент, предложенный Рор­шахом). Мышление современного человека даже при оперировании общими представлениями является логи­чески дифференцированным: результаты практического

и духовного освоения мира, выработанные обществом научные понятия не являются достоянием ученых-теоре­тиков, а составляют базис познавательного отношения индивида к действительности.