ВВЕДЕНИЕ

Что значит “основы логики”? Немного об истории логики как науки. Современная критика логики; доводы contra et pro

Слово “основы” в названии книги можно понимать по мень­шей мере в двух смыслах.

Во-первых, основы — первые, самые элементарные сведения по логике, наиболее простые фрагменты этой науки, доступные для не­посвященного читателя.

Во-вторых, основами, основаниями называют совокупность идей, концепцию, на которых базируется данная научная дисцип­лина.

В данном случае автор вполне сознательно ориентируется на первый смысл термина: пособие предназначено для первокурсни­ков-юристов, имеет целью помочь им познакомиться с тем мини­мумом логических знаний, который позволяет говорить о логичес­кой грамотности и который может найти полезное применение уже в процессе обучения будущей специальности.

Вместе с тем фрагменты, излагаемые здесь, должны быть свя­заны друг с другом так, чтобы дать достаточно верное представ­ление о логике как науке. А это, в свою очередь, требует некото­рой объединяющей идеи. Из всех функций логики в качестве веду­щей в этой книге выделяется коммуникативная функция. Автор дав­но убежден в том, что все правила мышления, изучаемые логикой, коммуникативно ценны или, проще говоря, без выполнения этих правил невозможно взаимопонимание людей в процессе общения. Вся жизнь человека — общение (в широком смысле этого слова). Аристотель начинает свой труд “Политика” так: “Всякое государ­

ство представляет собой своего рода общение; всякое же общение организуется ради какого-нибудь блага”^[1]. Ради какого блага орга­низует логика общение людей? Ради истины и взаимопонимания. Если бы целью человека было индивидуальное постижение исти­ны, то и тогда логика была бы нужна. Но человек всегда стремил­ся к тому, чтобы быть понятым и принятым другим человеком, что­бы понять и принять (или, напротив, опровергнуть) мысль чужую.

Так что же: изучи логику — и непонимание, неприятие тебе не грозят? Это слишком просто, чтобы оказаться верным.

Знание логики — необходимое, но, конечно же, недостаточное условие достижения истины и взаимопонимания. Логика изучает лишь некоторые стороны общения, связанные с изложением зна­ния, его обоснованием, доказательством, опровержением, с веде­нием спора, критикой и т. п. Это важные моменты общения, поэто­му правила логики, регулирующие их, — неотъемлемая часть об­щечеловеческой культуры так же, как и вся система социальных норм. Жизнь общества организуется множеством социальных норм, без которых действия людей стали бы хаотичными, беспорядочны­ми, конфликтными, во многом бесполезными, а то и разрушитель­ными для общества и для отдельного человека. Среди этих соци­альных норм важное место занимают и нормы права. Они тоже необходимы, хотя также недостаточны для справедливой и разум­ной организации жизни общества.

Коммуникативное измерение логики будет главным при изло­жении ее основ. В книге, написанной для будущих юристов, такой выбор вполне оправдан: вся их профессиональная деятельность бу­дет связана с общением по поводу права, с установлением причин согласия и несогласия, правильного и неправильного понимания закона, с преодолением разногласий и разрешением конфликтов.

Доводы в пользу такого подхода к логике можно найти в ис­тории этой науки, что ниже и попытаемся показать.

Характерно, что исторически первой заботой логики было как раз стремление выработать определенные правила, делающие об­щение упорядоченным, целенаправленным, результативным, то есть правильным. Логика в Древней Индии, например, начиналась с создания правил участия в диспуте; при этом логические требо­вания еще не отделялись от психологических, этических и др.

Кроме правил, требовавших ясности изложения, последова­тельности, доказательности, встречались и такие:

“не следует выступать в состоянии переутомления, печали, гне­ва или какого-нибудь другого сильного возбуждения”;

“вначале надо исследовать, будет ли дискуссия иметь какую- либо пользу”;

“надо убедиться, беспристрастен ли и честен ли участник дис­куссии”;

“надо исследовать, имеются ли у участников дискуссии знания по теме” и т.

В связи с тем, что индийская философия разделилась на мно­жество школ, возникла потребность в общем каноне — своде пра­вил, образце, на который можно было бы сослаться при ведении спора. Наибольшее внимание разработке такого канона уделялось в школе “ньяя”. Знание этого канона из 16 пунктов было обязатель­ным условием участия в диспуте. Вначале полагалось “удостове­рить свое оружие”, то есть знание правил, а потом уже переходить к рассмотрению объекта спора^[3]. Центральное место в каноне за­нимало понятие доказательства: излагались требования к форму­лировке тезиса (утверждения, выдвигаемого на защиту), к форме и этапам доказывания. Главным мыслительным ходом в доказа­тельстве часто выступала аналогия: “сравнение есть доказательство сравниваемого из его подобия с известным”^[4]. Вот почему в каче­стве необходимой ступени вывода было приведение примера — ссылки на конкретную ситуацию, хорошо известную слушателям^[5].

Доказательство обычно разделялось на два этапа:

1) доказательство “для себя” — установление вывода из име­ющейся информации интуитивно, сжато, путем некоторого “усмот­рения”;

2) доказательство “для других” — аналитическая, подробная демонстрация необходимости, неизбежности, обоснованности вы­вода с помощью ссылки на общеизвестный опыт.

При этом в логике ньяя признавали 4 основных типа истинно­го знания:

знание восприятия,

знание, полученное с помощью логического вывода;

знание, полученное с помощью отождествления;

знание, полученное с помощью слова (вербальное знание)^[6].

Древнегреческие мыслители Сократ, Платон, Аристотель и их последователи собственно знанием считали лишь знание необхо­димого, полученное с помощью разума, то есть знание самой сущ­ности вещей. А всё, что касается знания, полученного с помощью чувств, восприятий, — то это относилось к знанию о текучем, ме­няющемся, ситуативном в мире и это, строго говоря, не знание, а лишь мнение.

Основоположник западного варианта логики Аристотель (в этом сходство западной и восточной логик) также уделял внима­ние правилам ведения спора и коммуникативному аспекту логики.

Одним из мотивов, которым руководствовался Аристотель, приступая к созданию логики, было желание “найти управу на со­

фистов” — то есть людей, которые доказывали, убеждали, не свя­зывая себя никакими правилами. Однако Минто имеет в виду лишь первоначальное назначение логики. 3. Н. Микеладзе в предисловии ко 2-му тому сочинений Аристотеля указывает, что главная заслу­га Аристотеля состоит не в том, что он впервые ясно и системати­чески сформулировал правила рассуждения для участников спора. О правилах аргументации писали и до него. Аристотель сам ука­зывает на своих предшественников. Его главная заслуга в том, что он исследовал эти правила теоретически. Он создал логику как на­уку (самого термина “логика” у него, правда, еще не было), о чем и пишет в начале Первой аналитики, называя новую науку “иссле­дованием доказательства”, “доказывающей наукой”^[8][9].

Доказательство (или силлогизм) для Аристотеля — это рассуж­дение, которое имеет четкую схему, и в силу этого, только зная эту схему, можно определить, является ли оно правильным, не­опровержимым, надежным или — неправильным, опровержимым, ненадежным. Аристотель демонстрирует, просчитывает — “исчис­ляет” — правильность, надежность силлогизма, опираясь на при­нятые аксиомы, правила вывода и преобразования, не вызываю­щие ни у кого никаких сомнений. Каждый шаг здесь бесспорен, прозрачен для любого наблюдателя.

Любопытно отметить, что слова “теория”, “теорема”, “тезис”, “театр” — одного корня, отражающего архаические представления о мире как некоем действе, наблюдателем которого является чело­век.

Как отмечает М. В. Попович, “у истоков представлений о мыслительных действиях в древнегреческой культуре — идея “зре­лища — видения — понимания”, расщепляющегося на сакраль­ное действо с семиотикой гадания и светское действо — театр и 5>9

науку...

Конечно, правила построения силлогизма применимы не толь­ко в “речах убеждающих”, произносимых на политических, судеб­ных или иных диспутах. Аристотель понимает их не столько как “канон” для построения речей, сколько как “органон” — орудие обоснования в науках. Правильный силлогизм Аристотель назы­вает “научным силлогизмом”^[10]. Не является ли это свидетельством отхода логики от процессов коммуникации? Думается, что нет.

В явной форме логика не выступает теперь в виде свода пра­вил ведения спора. Создание логической теории неизбежно ведет к увеличению степени общности логического знания, которое не связано с конкретными ситуациями, а ориентируется на рассужде­ние как таковое, доказательство как таковое. Но рассуждение и до­казательство не перестают быть коммуникативными действиями. Доказывает человек всегда кому-то (нередко — самому себе — тог­да можно говорить об автокоммуникации). Аристотель, например, признавал, что выбор способа доказательства зависит от того, для кого оно ведется.

Последующее развитие логики коммуникативное измерение ло­гики как бы оставляет “за кадром”, акцентируя внимание на по­знавательной (гносеологической) функции логики. Однако прави­ла мышления, направляющие процесс познания, безусловно, пред­полагают общение ученых в качестве своей предпосылки.

Известный средневековый ученый-энциклопедист Ибн Сина (Авиценна) понимает логику как науку, “в которой раскрывается, как непознанное познается через познанное” и “изучаются спосо­бы перехода от понятий, наличных в разуме человека, к понятиям, которые он желал бы получить”. Всякое знание, не взвешенное на весах разума, с точки зрения Авиценны не является достоверным^[11].

Созвучное понимание логики обнаруживает Дунс Скотт (XIII в.), утверждая, что логика — не наука о словесных выраже­ниях и способах речи, она имеет дело с понятиями как с чем-то средним между вещами и речами.

Иных взглядов придерживался У. Оккам (ХІІІ-ХІѴ вв.): он счи­тал логику “словесной наукой”, стоящей в одном ряду с грамма­тикой и риторикой и имеющей практический характер.

Логика — практическая наука, как и этика; но этика диктует, требует от нас совершения определенного действия или воздержа­ния от него, а логика не требует от нас действий, она только пока­зывает, каков должен быть вывод, если мы решили его сделать. Ис­ключение Оккам делает лишь для одного раздела логики — уче­ния о понятии, который он относит к теоретическому познанию^[13].

В логических учениях Нового времени возобладало гносеологичес­кое понимание логики. Фрэнсис Бэкон (XVII в.), например, в проти­вовес аристотелевской логике, создает индуктивную логику открытия.

Логика, по Бэкону, должна разработать научный метод — путь достижения истины. От наблюдения фактов следует восходить к обобщениям постепенно, шаг за шагом, по разработанным им пра­вилам индукции.

В оценке логики Аристотеля Бэкон был слишком строг и не слишком справедлив: он считал, что самое большее, чему может на­учить логика Аристотеля — это методы ведения прений и спосо­бы убеждения. Но побеждать в словесных спорах — менее благо­родная цель, чем познание природы. Логика выступает у Бэкона как наука, обобщающая реальный опыт познания мира. Как видим, Бэкон, с одной стороны, расширяет сферу логики за счет философ­ской гносеологии, а с другой — недооценивает значение убежде­ния, аргументации в научном познании. Ирония судьбы, однако, состоит в том, что как в критике логики Аристотеля, так и в защи­те индуктивной логики Бэкон, как было замечено, пользовался столь презираемыми им силлогизмами, сам того не замечая...

Немецкий философ XVII века Г. В. Лейбниц не отрицал значе­ния “школьной” аристотелевской логики, он видел ее пользу для

правильности выражения, изложения знания; следуя общим прави­лам этой логики, можно отличить истинное от ложного.

Пренебрежение этими правилами, с точки зрения Лейбница, ведет к многочисленным ошибкам и в познании, и в изложении знаний. Однако сам он мечтал о создании более совершенной на­уки о доказательстве, построенной с помощью математических методов.

Логика, построенная как точное логическое исчисление, дава­ла бы возможность избегать пустых споров: в случае возникнове­ния разногласий два гуманитария могли спокойно сесть, взять ка­рандаш и сказать: “Давайте вычислять”.

Поскольку естественные языки слишком многозначны, рас­плывчаты, неопределенны и часто являются источниками много­численных недоразумений, ошибок, Лейбниц считал целесообраз­ным создание специального логического языка. Позже его идея точ­ного искусственно созданного языка нашла свое воплощение в ра­ботах ряда логиков и математиков. Широкую известность получи­ла “булева алгебра” — логический язык, созданный Джорджем Бу­лем (1815-1864) с помощью применения математических методов к логике высказываний.

В ХѴІІІ-ХІХ веках логика развивалась в нескольких вариан­тах: одни из них сближали ее с философией, особенно с учением о познании; другие — с психологией; третьи — с математикой; чет­вертые — единственным заслуживающим доверия вариантом ло­гики считали аристотелевскую логику в той форме, которую она приобрела в Новое время.

В 80-х годах XIX века в Одессе преподает логику профессор Н. Я. Грот. В его докторской диссертации, защищенной в Киеве не­посредственно перед приездом в Одессу, критикуется положение дел в тогдашней логике и предлагается путь ее реформирования. Н. Я. Гроту не нравится множественность логических школ, кото­рые плохо связаны друг с другом и вызывают ощущение хаоса. Ему не нравится традиционная логика из-за своей близости к филосо­фии и из-за сильной зависимости от языка. Но ему не нравятся и попытки сблизить логику с математикой. Он видит выход в тёоре- тизации логики с помощью методов психологии, на основе изуче­ния реальных представлений, их ассоциаций и динамики. Однако

оказалось, что следующий виток в развитии логики был связан не с ее сближением с психологией или философией, а с ее математи­зацией.

Логикой XX века стали считать именно математическую ло­гику. Она формируется в XIX и особенно на рубеже XIX и XX ве­ков; при этом различаются два основных направления:

одно связано с применением математических методов для раз­вития, уточнения дедуктивной логики (Буль, Джевонс, Шредер, По- рецкий);

другое стремилось совершенствовать математику с помощью аксиоматически построенных логических исчислений (Фреге, Рас­сел, Пеано, Клини и др.).

Современник Н. Я. Грота, выпускник Харьковского универ­ситета, а затем профессор Казанского университета П. С. Порец- кий активно работал в первом из указанных направлений. Он вы­соко ценил традиционную логику, но считал, что она охватыва­ет далеко не все виды дедукции. Порецкий открывает новую об­ласть логического вывода — отыскание всех возможных посылок для получения некоторого заключения. Исследует он и процесс получения всего множества следствий, вытекающих из заданных посылок^[14].

Работы Платона Порецкого внимательно изучают и горячо поддерживают в Одессе, где к тому времени сформировалась пер­вая в Украине логико-математическая школа под руководством вы­пускника Новороссийского университета И. В. Слешинского (С. Шатуновский, Е. Буницкий, И. Тимченко, М. Шейнфинкель)^[15]. Именно в Одессе в 1904 г. был опубликован первый русский пере­вод книги французского ученого Л. Кутюра “Алгебра логики”, из­лагающей в значительной мере идеи Порецкого. Перевод книги был осуществлен И. В. Слешинским, а примечания выполнены И. Слешинским и С. Шатуновским. Эта книга вызвала оживленную дискуссию о предмете математической логики, ее соотношении

с аристотелевской логикой и математикой. Именно во время этой дискуссии П. С. Эренфест высказал идею о применении алгебры ло­гики для анализа и конструирования контактных электрических схем. В 30-х годах эта идея была реализована в вычислительных машинах, давших начало веку компьютера. Языки математической логики стали базой для современных языков программирования.

Наиболее ценным качеством символических языков логики яв­ляется их точность (определенность, ясность, конструктивность, не­зависимость от субъекта, вернее, от того содержания его мышле­ния, которое не отражено формализмом, не воплощено в исходных аксиомах и гипотезах, в правилах вывода).

В известном смысле можно сказать, что математическая логи­ка довела до совершенства выполнение требований Аристотеля к дедукции — заключение должно выводиться только из тех фор­мальных признаков, которыми обладают посылки, и ничего сверх этого не должно учитываться.

Появление кибернетики и компьютера без всякого преувели­чения можно назвать триумфом математической логики в XX веке. Логика по-настоящему теоретизируется на основе более последо­вательного применения структурных методов и связанного с этим широкого применения искусственных символических языков.

Формальные модели вывода, построенные с помощью специ­альных языков и тем самым потерявшие непосредственную связь с “живыми” рассуждениями, все больше осознаются как истинный предмет логики. Борьба с психологизмом в логике идет, казалось бы, все более успешно. Доказательство отныне ассоциируется с це­почкой формул, с четко разработанной последовательностью ша­гов — алгоритмом — выполняемых машиной. Появляются радуж­ные надежды на то, что еще немного — и врач, и юрист смогут вве­сти в компьютер некоторые исходные данные и машина “вычис­лит” и “выдаст” готовый точный результат (о чем и мечтал когда- то Лейбниц!). Развитие компьютерной техники, надо сказать, про­двигается именно в этом направлении, хотя и не так быстро и не так успешно, как это представлялось, скажем, в 60-е годы XX века. В чем причина этих трудностей? Может быть, в том, что тдчные символические языки слишком удалены от “живого” общения лю­дей? То, что составляет преимущество языков математической ло­

гики их точность, однозначность, — в некоторых ситуациях мо­жет оказаться недостатком. На это обратил внимание весьма са­мобытный мыслитель XX века Людвиг Витгенштейн, который по­казал, что естественные языки устроены довольно мудро; вместо того, чтобы критиковать их, надо “вслушиваться”, “всматривать­ся” в их “работу”. Оказывается, важно не только то, что обозна­чает единица языка, но и то, каким образом она употребляется в каждом конкретном случае. Витгенштейн ввел понятие “языковой игры" как раз для обозначения способа употребления языка и его единиц. Приведем простой пример. Перед нами автограф какого- то человека. В разных случаях он может иметь разный смысл. Он может быть указанием:

— на авторство (книги, рукописи, картины и т. п.);

— на собственность, принадлежность вещи (книги из личной библиотеки);

— на согласие с каким-либо текстом (подпись под обращением);

— удостоверением соответствия текста сказанному устно (в протоколе);

— он может, наконец, ни на что не указывать, а просто быть действием, реализующим чьи-то полномочия (разрешать, за­прещать, гарантировать и т. п.).

Для каждой “языковой игры” — свои правила и свои смыслы.

Потребность в развитии, обогащении языков программирова­ния вызывает внимание к их логическим основам. При этом ста­вится цель, с одной стороны, приблизить компьютер к реальным процессам мышления и общения людей, а с другой — представлять информацию о мире наиболее удобным для человека способом. От того, какая логика реализуется в языках программирования, зави­сит и судьба самого человека. Из посредника в человеческом об­щении компьютер нередко превращается в субъект общения. Об­щение с компьютером меняет и стиль, и форму, и содержание че­ловеческого мышления, вызывает новые формы реакций, поведе­ния, ценностных ориентаций человека. Все это требует самого тща­тельного изучения.

Несомненным фактом является то, что в последней четверти XX века наступил новый перелом в развитии логики и в самом от­ношении общества к логике.

То, что еще сравнительно недавно считалось весьма нежелатель­ным для логики — зависимость от психологических и социальных установок, от целей и интересов, от ситуации общения и понима­ния, — сегодня становится предметом внимательного анализа в ло­гических концепциях. Число последних ошеломительно растет.

Логика все больше становится похожей на здание, к которому непрерывно пристраиваются этажи, новые блоки и флигели. До­статочно привести перечень активно развивающихся систем логи­ки, разделов, прикладных областей и т. п. Это традиционные ин­дуктивная и дедуктивная логики, классические логика высказыва­ний и логика предикатов, модальные логики (деонтическая, акси­ологическая, эпистемическая, праксеологика, логика действия, ло­гика вопросов и ответов и т. д.), а также девиантные логики, логи­ка конфликта и т. д.^[16]

Хорошо или плохо, что логика сегодня является столь развет­вленной и сложно построенной областью знания? Неискушенный человек, приступающий к первому знакомству с логикой, может ис­пытать растерянность, услышав о таком многообразии “логик”. Какую из них ему нужно изучить? С какой начинать? Студенту- прагматику (а сегодня все студенты — прагматики, и их можно по­нять...) сама мысль о том, что все эти логики надо выучить, кажет­ся фантастической. Для утешения (может быть, недостаточно силь­ного) скажем, что целесообразно разделить множество логических теорий на основы (общую логику), которые исполняют роль лоции, путеводителя, и на развивающие эти основы специальные логики. Начинать надо с основ (некоторые студенты, возможно, ими и за­кончат), а потом выбрать те “логики”, которые профессионально интересны, в которых возникнет потребность. К примеру, искус­ствоведу, быть может, будет интересна логика оценок, юристу — логика норм, логика вопросов и ответов, политику — логика кон­фликта и логика действия и т. д.

Так плохо ли, что логик — много? Чем больше выбор, тем больше шансов найти то, что нужно. Разумеется, логические дета­ли решения специальных задач будут интересны только настояще­

му профессионалу, ценящему научный подход к делу, имеющему вкус к теоретическому анализу любой проблемы. Если проблема относится к разряду фундаментальных, то, кроме логики, — в ка­честве более глубокого основания ее рассмотрения может присут­ствовать философское знание, касающееся сути человека, его бы­тия и постижения человеком и мира, и самого себя^[17]. “Выучить” за­ранее, подготовить все, что может пригодиться в будущем, — нельзя. Но понять основы науки, ориентироваться в ее структуре — необходимо.

Формальная логика издавна считается неотъемлемой частью человеческой культуры и неотъемлемой частью системы образова­ния. Однако это не означает, что ее не подвергали критике. Инте­ресно, за что критикуют логику в современном обществе? Это за­висит, очевидно, от степени знакомства с логикой, от того образа, котсрый ассоциируется с нею. Один имидж логики связан с пред­ставлением о жестком регламенте, “каноне” мышления, другой, на­против, — с отсутствием однозначного, строгого канона, с много­образием и относительностью логических норм. И в том, и в дру­гом случае логика имеет своих сторонников и противников. Рас­смотрим некоторые доводы, приводимые сегодня против логики. Они выдвигаются, в основном, на самом общем мировоззренчес­ком уровне.

Аргумент contra 1. Единые логические нормы нивелируют раз­нообразие мышления, ограничивают свободу личности. Как и вся­кие универсальные нормы, они тоталитарны, а потому уместны в тоталитарном обществе, тогда как мировоззренческий идеал насто­ящего и будущего общества — многообразие и многовариантность, свобода.

Аргумент contra 2, Появление логик, интерес которых направ­лен не на познание мира, а на выявление субъективных моментов

отношения человека к миру — деонтических, аксиологических, практических и других модальных логик — ведет к распаду логи­ки как таковой, ибо каждая из них пользуется своим языком и ник­то не знает всех этих языков, никто не владеет целым. Вспомним: за множественность логических концепций и их хаотичность кри­тиковал логику Николай Грот, который считал, что прошлое этой науки смутно, настоящее — хаотично, а будущее — неопределен­но... Правда, мотив критики был другой.

Аргумент contra 3. Значение разума и всего, что с ним связа­но, слишком переоценивается. Человек имеет духовную жизнь, ко­торая относится к сфере над-логической, над-рациональной — к высшей сфере ценностей, постигаемой интуитивно, а не по прави­лам логики. При этом одни, например, считают, что “важнее ло­гической правильности этическая ответственность”, она “выступает первичной по отношению к любому размышлению в границах ло­гики”^[18]; другие считают, что наивысшей ценностью сегодня стано­вится эффективность. Логические средства убеждения признаются недостаточными: “Предъявление доказательства... есть только часть аргументации, которая сама предназначена для получения одобрения и проходит под контролем другой языковой игры, где цель не истина, а эффективность”^[19].

Более того, сам статус знания в обществе меняется; знание и власть связаны так, что главным становится вопрос: кто решает, что есть знание, и кто знает, что нужно решать? В эпоху информа­тики вопрос о знании становится вопросом об управлении. И еще более резко: “Ученых, техников и аппаратуру покупают не для того, чтобы познать истину, но чтобы увеличить производительность”^[20]. Другими словами, “языковые игры”, распространенные сегодня, вместо традиционных ценностей (истина, добро, красота, справед­ливость и т. д.) вырабатывают технократическое отношение ко все­

му; единственным измерителем всего становятся эффективность, производительность, результативность, выгода и т. п.

Оценить эти аргументы, согласиться с ними или не согласить­ся вы сможете сами после изучения курса логики. Сейчас же сде­лаем некоторые замечания в адрес самых “крутых” критиков и тем самым “замолвим слово” за логику.

Аргумент pro1. Обвинение логики в тоталитарности, в ограни­чении свободы личности противоречит как истории логики, так и ее современному состоянию. Логика нужна только там, где есть свобо­да выбора, свобода мысли и свобода поступка. В тоталитарных об­ществах логике, как правило, не учат по-настоящему. В этом смысле нельзя не согласиться с профессором А. И. Уёмовым, который начи­нает свой учебник с указания на тот бесспорный факт, что логика воз­никла в демократическом афинском государстве и для своего разви­тия всегда требовала свободы мысли^[21]. С другой стороны, способность граждан демократического государства делать обоснованные, пра­вильные самостоятельные выводы влияет на судьбу этого государства.

Нивелирует ли логика различия в мышлении граждан? Не боль­ше чем правила орфографии и пунктуации нивелируют развитие их речевых способностей. К тому же современное состояние логи­ки не позволяет говорить о каком-либо “каноне” мышления, ко­торый унифицирован и навязывается во всех случаях и ситуациях: разнообразие неклассических логик позволяет учитывать специфи­ку решаемых задач и личностных установок, целей.

Логика не тоталитарна. Но она дисциплинирует мышление. Без дисциплины мысли невозможно ответственное поведение.

Аргумент pro 2. Множественность логических концепций — не недостаток логики, а свидетельство ее развития. Если бы это было недостатком, то им обладала бы не одна логика, а каждая совре­менная наука. Конечно, отношения между логиками должны об­разовывать нечто целое. Думается, логика двигается в направле­нии к единству разнообразных своих подсистем.

Аргумент pro 3. Значение разума в жизни человека переоценить невозможно. Наличие “над-логической”, “над-рациональной” ду­

ховной жизни не отрицает ни существования, ни ценности логичес­кого и рационального. Разум пока остается единственной способ­ностью человека — Богом ли, природой ли данной, — благодаря которой возможно самосознание человека во всех его формах, по­нимание мира, себя самого, других людей, творчество, обоснова­ние знания и т. д.

Отказ от схоластического истолкования логики помогает раз­вивать критичность в познании, понимании, самосознании, что, в конечном счете, способствует укреплению рационалистической тра­диции, сохранению рациональности в культуре и защите последней от “агрессивности неомистицизма”^[22]. Угроза агрессивного неоми­стицизма сегодня действительно существует. Она опасна. Отказ от рациональности, от логики ведет к фанатизму, “чутью нутром” и т. п. вещам.

Что же касается гимна эффективности как “высшей ценнос­ти”, — то это тоже форма агрессивности в общественном сознании, связанная уже не с апелляцией к высшей духовности, а с отказом от всякой духовности вообще. Знание перестало быть самостоятель­ной ценностью? Допустим, это так. Оно что-то значит лишь в связ­ке с властью? Допустим, и это так. Но возникает вопрос: как мож­но ориентироваться в информационном пространстве — этом “седьмом континенте”, — не устанавливая логических связей в нем, не организуя его с помощью некоторых принципов, категорий, не­обходимых связей? Как можно увеличивать производительность, не умея вычислить все возможные варианты и выделить из них наи­лучший? Где гарантии, что, принимая решение, власть выбирает наилучшее из возможных решений? Возможен ли выбор без обо­снования? Все это не только практические, но и логические дей­ствия. Конечно, одной логики недостаточно для принятия решений. Но без нее это также невозможно.

Закончим наше “Введение” одним символическим примером. Речь идет о древнем споре философа Протагора со своим учени­ком Эватлом. Этот спор “подвигнул” Аристотеля на создание на­уки логики в IV веке до н. э. Этот спор рассматривал Лейбниц

в XVII веке. Будучи юристом по образованию, он дал юридичес­кое истолкование спора, но это вызвало (или укрепило?) в нем идею некоторого общего символического языка, с помощью которого можно было бы разрешать подобные споры. И, наконец, в самом конце XX века, когда существует много символических языков ло­гики, — снова вспыхнул интерес к истории Протагора и Эватла. Достаточно сослаться на то, что многие самые новые и самые ин­тересные учебники логики^[23] обращаются к этой истории. Почему бы это?

Кратко суть этого спора можно передать так. Известный древ­негреческий философ, мудрец Протагор обучал праву некоего Эватла и заключил с ним договор, по которому Эватл заплатит за свое обучение только в том случае, если выиграет свой первый су­дебный процесс. Но Эватл не спешил участвовать в каких-либо про­цессах. Протагор долго терпел, но, наконец, подал на ученика в суд, думая при этом, что Эватл, проиграв процесс, заплатит по реше­нию суда, а выиграв — заплатит по их взаимному договору. Эватл же, неплохо восприняв способы доказательства своего учителя, рас­судил иначе: в случае, если суд вынесет решение в его пользу, он не платит Протагору по решению суда, а если суд закончится не в его пользу, то он, проиграв таким образом свой первый судебный процесс, ничего не заплатит, но уже по договору. Сегодняшние иски в сегодняшних судах бывают не менее замысловатыми, а улов­ки ответчиков — не менее изощренными. Готовы ли сегодняшние юристы использовать опыт логики с ее 2,5-тысячелетним стажем для решения своих профессиональных проблем?

Но этот пример приведен здесь не в назидание юристам; если быть вполне серьезными, нельзя не заметить здесь назидания в ад­рес самих логиков. Они должны задуматься над тем, что их люби­мая наука начиналась с регулирования общения людей. Стоит ли терять эту линию развития логики как науки?

То, что история с договором Протагора и Эватла вновь стала интересной для логиков, — обнадеживающий факт.