Человек в мире

«Никогда еще в истории человек не становился столь проблематичным для себя самого, как в настоящее время», — констатировал один из патриархов философской антропологии Шелер. Осмысливая существо и направленность антропологических изысканий, приходишь к выводу, что обнаруживаемое в ретроспективе практическое их воплощение располагается в двух плоскостях: критической и романтической.

Смысл человека, его присутствия в мире обнаруживается post factum, когда после ухода из жизни видно, какое уготовано ему назначение и как именно он им распорядился. Таков удел телеологических объектов — выявлять сущность «после»: «личность в системе своих «дел» есть лишь в конце то, что она есть» (Ланц). Все дело в том, однако, что современность чем дальше, тем больше проблематизирует шансы потенциальных оценок. «Завтра» может не быть. Подчеркивание возможности- невозможности будущего перед лицом рукотворимого «ничто» дает простор для восприятия человека как «болезни Земли» (Ницше), правила жизнедеятельности которого срослись с законами страшного сна.

Ранее человек сознавал себя творением, — именно это осознание несамодостаточности составляло базис его соб-

336

ственной рациональности. Рациональность, т.е. регулярность, разумная целесообразность существования, конституировалась какими-то более фундаментальными сверхчеловеческими причинами: теистический вариант: антропосфера — порождение высшей реальности — вписана в схему harmonia prestabilitada — лучшего из возможных миров; натуралистический вариант: антропосфера — порождение ортогенетической реальности — замкнута на упорядочивающее влияние государства (Гегель, Фихте, Шеллинг), географической среды (Геродот, Фукидид, Боден, Монтескье, Гердер), имманентной человеку рациональности (Гроций).

Теперь же человек сознает себя творцом. Обретение несвойственного самосознанию прошлых эпох чувства величия обусловливает иную мотивацию жизни. Принципом существования оказывается захват, присвоение, дающее толчок становлению. На экспансивном пути всепроникающего всеохватного творения

просматриваются свои рифы и мелководья.

Первое. Истерия власти, о которой точно говорил Буркхард, а вслед за ним Ницше и которая посредством темных неодолимых порывов своих разрушает рациональность. Безудержное, лишенное критических оглядок дерзание влечет смятение и распад-терзание. К несчастью, не в первую очередь его (дерзаний) субъектов.

Второе. В подчиненном теистическом или натуралистическом универсуме смысл антропосферы определяется в терминах каузальности, задаваемой, как отмечалось, более капитальными относительно нее трансцендентными стабильными факторами. В инициативном мире самоосуществления смысл антропосферы выражается в терминах соответствия бытия целям, проектам, которые неподатастны какой-либо более глубокой

(«трансцендентной») каузальности, что обостряет проблему жизненных гарантий укоренения преобразовательных программ, рьяных полуслепых эгоистических поисков.

Третье. В особом режиме онтологического оборачивания, когда не человек предстает производным мира, а мир

337

— производным человека, актуализируется вопрос разъятости замысла и воплощения, плана и реализации. Так, Петр I, исходя из идеи процветания нации, вызвал великие страдания народа; Николай II, желая добра и замирения России, стимулировал революционную бойню.

Победа разума есть победа разумных, целесообразных, здравомыслящих, знающих и понимающих экзистенцию, жизнесферу; разум же как таковой беспомощен относительно контекстов жизнезначимых, экзистенциальных. Человек, опираясь на рычаги цивилизации, пробудил технику, политику, индустрию. Но эти изощрения разума, продукты логической правдивости антижизненны — сеют смерть, зло. Наука обессмысливает, техника разрушает, политика препятствует.

Движение в буберовском вопросе поощряет постановку ряда новых: существует ли мир для человека или человек для мира? Проявляет ли себя человечество орудием гармонии при дисгармонии, конструкции или деструкции? Разумен или неразумен человек изначально? В чем истоки, предпосылки, критерии его разумности? Связана ли неразумность с эмоциями, как полагал Декарт, или навеяна самонепониманием, неэкстраполируемостью фигур действия, своеволием?

Эпицентр философской антропологии, как видно, темы рационального и нерационального в человеке, внутренних устоев существования, выработки экзистенциальных опор, гарантий выживания, судеб гуманитарных ценностей в преддверии оскудения бытия, подрыва высокого в жизни. Они (темы) поглощаются более объемным, каноническим философским сюжетом: что есть человек и какое высшее (метафизическое) предназначение в целостности бытия, культуры, духовности ему уготовано. Продолжая классическую традицию, Хайдеггер брал бытие и время в модусе бытия во времени. Суть нашей эпохи в ином: в капитальнейшем

фронтальном переходе от бытия во времени к бытию как времени. Переход этот уточняет-

338

ся рядом основательнейших сдвигов, к оценке природы которых мы и переходим.

От естественного к искусственному.(См.: 4.7) От героического к будничному.Движение по данному вектору обусловливается блоком причин.

1. «Нет иной печали, — отмечает Леон Блуа, — кроме того, что ты не святой». Путь к святости. С позиций персонального созидания регулятивная идея эта, однако... отнюдь не может быть целеориентиром реально-жизненной практики. «Царствие мое не от мира сего», — напоминает Христос. Божеская святость надмирна, несоразмерна действительности. Экзистенция и возможный Строй высшего миропорядка не синхронизированы,

взаимонесопричастны. Ядро жизненного существования — не соотнесенность с Богом, а вершение «медленных трудов» в кругу подобных тебе.

339

формации идеалов как высших начал, целей в операциональные, осязаемые образцы, штампы.

Близость у себя самого бытия «Я» — не отрешенное, а «свое» — не поставленное на колени, не вознесенное на Голгофу, а в качестве самодостаточного пребывающее в естественной стихии «мне- доступного». Миру, истории требуются герои, но от спроса на них все устали. Людям не нужны более избранные солисты, нужен хор, где каждый самодействующий солист.

Данная ставшая отличительным, повсеместным правилом жизни максима толкует бытийный процесс как полноту персонального воплощения, обеспеченного движением от возможности к действительности на уровне индивидостроительства. Традиционные модусы экзистенции — вина, страх, выбор, отчаяние, спасение, отношение к смерти, любовь — онтологичны, но не как компоненты отстраненной вещественности, элементы бытия перед Богом, а как осязаемые структуры взаимоконтактов «Я» с «ТЫ».

В контексте сказанного утрачивают назидательность библейские

перипетии Иова. Героизм великомученичества, идеалоборства для нормальной жизни избыточен, непонятен.

340

ти» (Шестов). Фундаментальным, краеугольным экзистенциалом потому оказывается предсказуемость, прочность, надежность. Существование на пределе истины и ничто, бытия и небытия исключается, жизнь буднична, а не героична.

От принципов к прецедентам.Человек как «самость с ничем не омрачаемой ясностью» (Гегель) — существо идеалологичное, носитель внеприродного духовного. Его отношение к миру регулируется ценностно. Человек — вечный Фауст, не удовлетворенный реальностью, ищет, пока не одухотворится. Поскольку жизнь, привлекая мысль Ортеги, есть перемещение от жизни «Я» к «Другому», постольку «оценка жизни и всех ее наиболее благородных проявлений зависит... от того, что дух ожидает от своего собственного будущего».²⁰¹

В исканиях наилучшего устроения будущего нет иного пути, как опора на идеалы. Предшествующие эпохи, погрязая в идеальном программировании жизни, в сущности, были эпохами футурологическими. Современная эпоха, подводя к сознанию, что вследствие деятельностного наступления на природу человек оказывается «дырой в бытии» (Сартр), актуализирует

реалистические мотивы существования, фокусирует внимание на настоящем.

Движущие поведением идеальные ценности не операциональны. Призвание ценностей — означивать активность, реализовывать смыслополагание. Но наш век — век кризиса ценностных смыслов. Стихия, среда современности — реальный бытийственный самотек с его заземленной прозой, полнотой «селфмейкинга» в пределах самопонимания, самотворчества с фактическим исключением кумиротворения, априорной верности высшим началам, избыточной аскезы. Пройдя по рукотворным кругам ада (можно ли ставить оперетту после Освенцима?), человек

²⁰¹ Эйнштейн А. Собр. научн. трудов. Т. IV. М., 1967. С. 165.

341

оказался перед дилеммой идеального смыслополагания — реального кризиса смыслов. И вдруг понял, что намечаемая ценностями коллективная судьба и индивидуальное существование

далеко не всегда слиты. Оттого в подчеркнутом дистанцировании второго от первой обозначилось смешение от принципов к прецедентам.

«Одной борьбы за вершину достаточно, чтобы заполнить сердце человека. Сизифа следует представлять себе счастливым», — уверял Камю. Сизиф счастлив? Любая попытка ответить на вопрос не влечет ответа общезначимого. В таком случае последней инстанцией для каждого выступает не божеский (вспомним Ремизова), не людской суд (несовершенство его ощущает на себе каждый), а собственный. Не ценностные принципы, а экзистенциальные локалы в виде прецедентов реальности являются конечным вожделением жизни. Идеально-ценностно жизнь не канонизируема; она — дерзновение, «вечная не сводимая к готовому и понятному мистерия» (Шестов).

От элитарного к массовому.Тенденция, пронизывающая современность и связанная с феноменом вовлечения. Непосредственно сказывается в суггестивно-технологических изысках универсализации жизни. Разумеются нивелирующие процессы сериации производства, потребления, ритуализации общения, колонизации чувственности, в качестве интегратьного конечного эффекта имеющие складывание массового общества. Оформлению последнего предшествуют объективные явления индустриализации, технизации, урбанизации, бюрократизации, доводящие естественные поставляющие функции социума до автоматизма и одновременно и наряду с этим усиливающие деиндивидуализацию, духовную зависимость, отчуждение. Массовое общество крепится на

— интенсивной промывке мозгов населения средствами массовой информации (СМИ) (вздувание тиражей периодики, аудио-, видеопродукции, ее проката, выпусков карманных изданий, дайджестов);

— тиражировании стандартов существования (вдалбливаемые через рекламу, пропаганду стереоти-

342

пы стиля, моды, привычек, понятий престижа, принадлежности к референтным группам); — внедрении маскультуры, поп-арта (поточно-конвейерные приемы индустрии досуга,

характеризующиеся примитивностью, развлекательностью,

ходульностью, натуралистичностью).

Шаблонизация жизни с культивируемыми общедоступностью, раскованностью означает переход от сокровенного бытия к откровенному бытованию, отличающемуся универсально­публичным режимом межиндивидных связей на базе особого экзистенциального комплекса коммунальности: ввиду

вездесущности общества избегать его навязчивого влияния невозможно. Ощущение безнадежной бессильности личности перед лицом социального вовлечения легализует некий фамильярно­бесцеремонный тип групповой интеракции; универсальным образом действия становится амикошонство, возводимое в ранг ордонанса.

Энтелехией сдвига от элиты к массе выступили случившиеся в XX в. три мощных сотрясших устои традиции фронтальных социальных катаклизма, именуемые культурной, сексуальной,

популистской революцией. Они сняли покровы с мира, превратив тайну в басню. Перестали быть загадкой любовь, женщина, семья, брак, космос, руководительство обществом. Закрытое открылось, прикровенное обнажилось.

Культурная революция сравняла избранных и толпу; сексуальная революция упразднила различия высокого и низкого, небесного и мирского, популистская революция устранила барьеры между народом и вождем, стаей и предводителем. В оцениваемых явлениях главным оказывается момент омассовления, предопределяющий опрощение, усреднение, неизбежное размытие демаркаций продуктивного и репродуктивного, таланта и посредственности.

От индивидуализма к коммунитаризму.Во взаимоотношении «социальность — индивидуальность» в человеческой истории просматривается серия кардинальных поворотов.

343

Первый: становление индивидуального и социального — антропогенетическое выпочковывание человека и общества из животного царства. Последовательно проводимая нами линия заключается в синкретическом взгляде на антропогонию, согласно чему из невозможности постадийного субординативного выведения элементов большой четверки (труд, социальность, сознание, язык) друг из друга обосновывается синхроническая координативная объяснительная платформа: социальность и индивидуальность упрочаются параллельно и одновременно в результате закрепления, варьирования и углубления психических, соматических, ролевых и функциональных приобретений и дифференцировок. Так что на вопрос Ницше: «Как объяснить, что такое существо, как человек, выросло в животном царстве и покинуло его?» — дается предельно четкий ответ. Объяснения — в антропогенетической обоюдной кристаллизации социальности и индивидуальности.

Второй: поглощение индивидуальности социальностью — продолжительный период от стадной организации древнего человека до зависимого субъекта традиционного, античного и средневекового общества. Отличительный нюанс существования на этой фазе — подневольность, обусловливаемая засильем внешней регламентации обмена деятельностью (жесткость первичной табуации, последующей светской и религиозной схимы, эсхатологизма, фатализма).

Третий: автономизация индивидуальности от социальности — эпоха Нового времени. Два основных момента определяли духовный климат открывающего Новое время Ренессанса — сильное ослабление папского влияния, выразившееся, в частности, в авиньонском пленении, распространении и усилении еретических движений, и оформление гуманизма, под которым в данном случае понимается направление секулярной мысли XIV—XV вв., хотя вообще гуманизм как мироотношение, предполагающее защиту прав и достоинств личности, возник ранее.

Фактором, ощутимо подрывавшим монолитность прежних, представлений, явились ереси-внутрицерковные

344

(учения Иохима Флорского, Амори Венского, Пьера Вальда и их последователей — амальриканцев, вальденцев и т.д.), бывшие по

духу антиклерикальными, и народные (павликианство, богомильство, катаров, «апостольских братьев», дольчинистов, лолардов, табовитов, альбигойцев и т.д.), которых уже не очень занимали вопросы канонизированного святыми текстами устройства мироздания, — Престолы, Начала, Архангелы и пр., но которые тяготели к вопросам личной судьбы и спасения человека. Конечно, факт разработки подобной тематики сам по себе еще не свидетельствовал о каком-то принципиальном разрыве с традицией: в конце концов еретики, будучи утопистами, оказывались не в состоянии предложить реальные пути «спасения» человечества, принимая догматическую формулу «к спасению через веру». Тем не менее факт этот весьма показателен, если учесть зарождение в рамках официальной своего рода «диссидентской» идеологии, которая, в конечном счете, находя широкую основу для блока с гуманизмом, буквально прорывала узкий горизонт пресловутой доктрины человека как несовершенного, несуверенного божеского подобия и которая способствовала становлению новой гуманистической концепции человека как высшего, самостийного существа.

Другой мощной силой, оказавшей заметное влияние на распад прошлой картины мира, был гуманизм, выступавший теоретическим выражением происходивших на рубеже XIV—XV вв. социально-политических процессов.

Бурный рост промышленности, торговли, ремесел, зарождение элементов капиталистических отношений, острая

внутриполитическая и межгосударственная борьба, конкуренция обретших силу городов и т. п. — все это не могло не изменить социальное положение отдельного человека-личности, поскольку именно она, а не Бог, оказывалась в центре общественных и политических движений. Поэтому теоретизация (чаще в виде поэтически-художественном) проблем личности (темы судьбы, счастья и т.д.) в данных условиях становится общезначимой, затрагивающей душевные струны, находящей отклик у многих и 345

многих людей. Чтобы понять, как конкретно осуществлялось отделение личности от социума и к каким принципиальным последствиям оно вело, надо вкратце остановиться на особенностях возрожденческого гуманизма, прошедшего в своей эволюции три этапа.

Отцом итальянского гуманизма справедливо считают Ф. Петрарку, замечательного поэта и мыслителя, который, по выражению Л. Бруни, открыл людям путь к знанию. Родившийся в семье флорентийского изгнанника «Петрарка сразу же оказался выбитым из той жесткой системы сословных, цеховых, корпоративных и партийных связей, которые не только давали гражданское содержание общественному сознанию политически полноправного члена средневековой коммуны, но и создавали преграду для дальнейшего развития этого сознания».²⁰²Но если Данте жестоко страдал в разлуке с родной Флоренцией, то Петрарка провозгласил уединение идеалом человеческой жизни, посвятив его прелестям два трактата — «Об уединенной жизни» и «О монашеском досуге». Пребывая в положении человека без родины и

пытаясь понять, в чем состоит существо отдельного (отделенного) человека, Петрарка дает ответ: в самопознании. Круг интересов поэта сосредоточивается на проблеме индивида: «Для чего

познавать зверей, птиц, рыб, змей, если не знаешь природы людей: для чего мы существуем, откуда пришли и куда идем».²⁰³

Уединение сыграло для Петрарки роль своеобразной предпосылки отхода от системы средневекового мышления, позволив ему заложить основы существенно иного мировоззрения. Утвердив в центре исследований не Бога, а человека, Петрарка тем самым занял позицию, кардинально отличную от догматически- теологической, определил точку отсчета будущего светского направления мышления.

Если творчеством Петрарки знаменуется начало гуманистического движения, то его расцвет падает на первую

²⁰² Холодовский Р. И. Франческа Петрарка. Поэзия гуманизма. М., 1974. С. 47.

²⁰³ Petrarca F. Prose. Milano; Napoli, 1955. P. 712.

346

половину XX в. В этот период гуманизм обретает новые черты, связанные с изменением социального статуса его проводников и адептов. Происходит увеличение числа лиц с гуманистическим образованием, во многом отличным от традиционного, в связи с чем из идеологии просвещенных одиночек гуманизм превращается в одно из влиятельнейших культурных течений. Настоящие центры гуманизма возникли во Флоренции, Ферраре, Венеции, Риме и т. д.

Чтобы отличить гуманизм этого периода от раннего, имевшего острый привкус индивидуализма, Г. Барон ввел термин «гражданский гуманизм». Действительно, важнейшая характерная черта гуманистического течения первой половины XV в. — немалый интерес к проблемам общественной жизни. Если для Петрарки, жившего уединенно, важнейшим представлялось понять смысл добродетели, которая делала человека счастливым перед лицом смерти, то для Л. Бруни, канцлера Флоренции, особое значение приобретают качества характера, присущего образцовому гражданину, — справедливость, щедрость, смелость, социальная активность.

В этот период возникают гуманистические центры обучения, выходят в свет трактаты по педагогике. Цель педагогического искусства формулируется как воспитание человека, который своими талантами служит отечеству. Речь шла о том, чтобы сделать человека полезным в политической сфере, — именно здесь особенно важно было знать историю, языки, обладать красноречием и т. д. Так формируется идеал возрожденческого homo universalis — человека, владеющего искусствами. «Перемена занятий, — вот что доставляет нам удовольствие, — писал М. Пальмиери. — Поэтому не следует желать сначала стать совершенным грамматиком, потом... наилучшим музыкантом, затем стремиться стать скульптором или архитектором, потому что ты потерял бы уже первую дисциплину... Посвятить себя многим наилучшим вещам — это и есть та цель, которая заставляет приобретать знания с наслаждением; сделай для

347

себя обычным многое, воспитай себя всесторонне развитым во

204

многих человеческих делах...»

Леонардо да Винчи и его непосредственный предшественник Леон Батиста Альберта стали воплощениями этого идеала.

Следующий этап формирования «логического пространства» нового стиля мышления во многом определен чертами, которые приобрел итальянский гуманизм второй половины XV в. Речь идет о новой проблематике, иных представлениях о мире, человеке.

Если на первом этапе развития гуманизма человек понимался как индивид, на втором этапе — как существо социальное (Бруни, Браччолини, Манетте и др.), то на третьем этапе (поздние гуманисты — Фичино, Пикко делла Мирандолла и др.) крен делался в сторону понимания человека как природного существа.

Последнее предопределяло интерес к естественным наукам — ведь для реализации гуманистической задачи максимального раскрытия природных задатков и способностей человека следовало иметь точные знания о нем как естественно-телесном существе. Поэтому в центре внимания поздних гуманистов оказывалась медицина, которая небезосновательно ввиду очевидной «гуманитарности» расценивалась как ядро естествознания, приумножающего могущества человека.

Продолжая семейные традиции, при дворе Лоренцо Великолепного медициной активно занимался Фичино. Много времени в своих занятиях отводил ей Пикко делла Мирандолла и т. д. Что касается связи искусства врачевания с естественными науками, она просматривалась в те времена с прозрачностью: стремление понять сущность болезней обусловливало занятия анатомией и физиологией, поиск рецептов снадобий и лекарств стимулировал занятия химией, ботаникой, зоологией, минералогией и т. д.; синкретичность мышления не позволяла устраниться от изучения

²⁰⁴ Цит. по Ревякина Н. В. Итальянское Возрождение. Новосибирск, 1975. С. 129.

348

и других аспектов мира. В частности, считалось (это закреплялось астрологической и магической традицией), что врачам нужны знания по математике и астрономии, так как представлялось необходимым учитывать влияние на здоровье небесных светил и т. д.

Следует отметить, что в отличие от средневековых астрологов, которые довольствовались квиетистской ролью сторонних наблюдателей, ограничиваясь «незаинтересованным» составлением гороскопов, астрологи эпохи Возрождения благодаря «обслуживанию» вполне реальной медицинской практики утрачивали элемент «созерцательности», «пассивности» профессии. Ориентированная на медицину астрология не могла не трансформироваться в некую эффективистскую деятельность, предпринимаемую не с целью знать, чтобы знать, но с целью знать, чтобы действовать. Для астрологов эпохи Возрождения традиционна вера в человеческую способность избегать уготованных в будущем неприятностей, чему служили специальные астрологические методики (диеты, талисманы, амулеты и т. п.), описанные, к примеру, Фичино в «De triplici vita».

Резюмируя, отметим: Ренессанс, т. е. начало Нового времени, в

контексте нашей проблемы интересен тем, что это была эпоха гуманизма, провозгласившего идеал разносторонней, исполненной активизма, самоутверждения «титанической» личности,

способствовавшего индивидуализации человека.

Четвертый: подчинение индивидуальности социальности — утверждение в новейшее время совершенно иного истеблишмента, для которого «идея строящей себя самое творческой индивидуальности, или идея автономного субъекта, явно перестает быть определяющей. Это особенно наглядно, когда мы видим противоположность автономного субъекта и человека массы».²⁰⁵ Дело здесь не в закрытости, репрессивности тех же тоталитарных режимов, в обилии произращенных «благодатной» нивой XX

²⁰⁵Гвардини Р. Конец Нового времени // Современные концепции культурного кризиса на Западе. М., 1976. С. 195.

349

столетия, — дело в солидарном, товарищеском, групповом участии, выветривающем из слова «масса» уничижительный тлетворный оттенок.

«Кокетливое, самолюбивое нытье» (Твардовский) от

собственной выделенности, отделенности, оригинальности, особости, избранности наш век исключает, равно, как он исключает горделивую сосредоточенность индивида на своей самости. Наш век — время коллективной тревоги, порожденной масштабом ответственности рода перед Природой, Историей, Богом, Будущим. Человечество оказалось перед задачей, которая не может быть решена «путем индивидуальной инициативы и сотрудничества индивидуалистически настроенных участников». Она требует «концентрации сил и единства действий, обеспечиваемых совершенно иной человеческой формацией». Это та самая формация, которая требует отказаться от индивидуальной инициативы и включиться в общий порядок-порядок товарищества по грядущему общечеловеческому делу.

От канонизма к бытовизму.Традиционная классика различала единую и неделимую высокую культуру как воплощение ценностей с большой буквы и мозаичную культуру андеграунда, состоящую из суррогатов — субкультуры простонародного самотека. Избегая нарочитых превознесений достоинств масс, просматриваемых в патриархальных идеализациях «народа» от Толстого, Чернышевского, Достоевского до Барлаха и Рильке, говоря образно, ранее дифференцировалась культура оптиматов и популяров.

Различался бытовой и парадный интерьер. В античности дом делился на две половины — атриумную (официальную) и перистильную (семейную). Так же в Новое время практиковалось деление помещений окнами на улицу (парадная часть) и во двор (местожительство челяди). Подчеркивались различия официального (делового) и неофициального (досугового) костюма. (По

воспоминаниям Бунина, лишь Чехов манкировал это различие.) Разграничивался брак и сожительство. В прежней жизни, следовательно, отслаивались открытая и скрытая ипостаси, белый и черный ход, фасад и изнанка существования.

350

В наш век скоростей, пропаганды, манипуляции, массовых сетей информации широкими кругами по воде разлилось единообразие.

Официальное и неофициальное, парадное и дворовое, выходное и проходное унифицировались. Бытовой интерьер нивелировался, в инвентаре повседневности, костюме, предметах обихода сгладились различия, брак и сожительство смешались. Открытое и сокрытое сделались неразличимыми. Нечто глубоко родственное проникло в отношения искусства и жизни. В прежнее время сверхзадача искусства виделась в служении вечным ценностям, приобщающим мир к высокому. В наше время авангарда и модерна, с их бесконечными условностями, эрозией устоев, немотивированным экспериментированием, отрешением от гуманистичности, ставкой на форму, безмысленность и бессмысленность, искусство и мир, оказавшись обоюдно оплеванными (кредо дадаизма), с развернутыми знаменами в ногу маршируют в яму чего-то малодостойного. Важное для нас (не пускаясь в культурологический анализ) состоит в том, что повсеместная девальвация ценностей, подрыв культурных абсолютов, манипуляция правилами общежития в качестве особого модуса существования подняли на щит имитацию. Заканчивается выпуск шедевров, начинается выпуск репродукции.

Наглядная иллюстрация сказанному — творческая манера ташизма, дадаизма, дивижионизма, кубизма (заимствованная современным дизайном, архитектурой), разваливающих саму идею отстраненного, противопоставленного реальности произведения. Если любой предмет повседневности (Дюшан выставлял в салонах лопаты, крышки от унитазов) — предмет эстетического восприятия, то объект творчества перестает быть специальной конструкцией, сливаясь с повседневной жизненной средой. Канон утрачивает духоподьемный регулятивный статут, идентифицируется с заурядным элементом неприметного будничного серого быта. Внебытовые формы, таким образом, сращиваются с бытовыми, надобиходные — с обиходными.

351

От институциональности к неинституциональности.С повышением уровня информированности публики, опрощением этикета, демократизацией общения, сериацией поставляющих процессов, расширением потребительской базы существования, складыванием массовых форм жизни, техники, искусства, переходом на эрзацы, прогрессированием манипуляции развивается благодатная почва для групповых полупрофессиональных или даже вовсе непрофессиональных кустарных форм (клубы, студии, самодеятельные объединения). Важнейшую роль здесь играют пропаганда, авангард, популизм.

Пропаганда. Информационная атака на массы, бесконечная популяризация достижений науки, техники, производства, культуры, многообразные курсы, народные университеты, воскресные школы, коллективные движения (охрана памятников), инициативы (краеведение), конкурсы, олимпиады, состязания, интеллектуальные казино, брейн-ринги с критико-аналитической точки зрения представляют амальгаму профессионализма и непрофессионализма, ибо рассчитаны не на подготовку специалистов, а на оперативное подключение населения к тезаурусу. Конечным продуктом выхода подобного подключения

оказываются духовные эрзацы — неквалифицированные мнения о мире, чувственные отношения к истине, недискурсивные знания, операциональные навыки, ориентированные на нерефлективное и репродуктивное комбинирование предметами, сведениями, технологическими, терапевтическими методиками, оценками, взглядами. Насыщение жизни знаниями через каналы популяризации, где органичное внутреннее присвоение подменено летучим внешним приобретением, подтачивает образованность, нацеливает не на нечто глубокое, а на скудное, что, однако, можно «развить в любом человеческом индивиде» (Гвардини).

Авангард. Энтелехия авангарда — нигилизм, релятивизм, механицизм. Первое — девальвация ценностей, принижение значения наследия, пренебрежение им (идейный пафос символизма — «повернуться спиной к жизни», сюр-

352

реатизма — «не считаться ни с чем», футуризма — «творить безобразие»). Второе — упор на произвольность, анархическую ассоциативность, самовыражение, бунтарство, суггестию, нелепицу, буффонаду, эпатаж, нагромождение неожиданностей; развал канонов, разрыв контактов с реальностью. С очевидной рельефностью это просматривается в симультанизме, кинетизме, футуризме, символизме, импрессионизме, сюрреализме, абстракционизме, фовизме, примитивизме, абсурдизме. Третье — нацеленность на алогизм, персональную капсулизацию, выхолащивание «душещипательности», компаундирование,

произвольное смешение стилей, уничтожение традиций (футуризм отменял прилагательные, наречия, пунктуацию; кубизм упразднял перспективу) вплоть до замены естественного человека механическим человеком «с замещаемыми частями», воспевания уродства, дисгармонии, милитаризма, «красоты» насилия.

В генерации мира «цвета плесени», отвержении любой проблематики и сюжета иные заходили столь далеко, что по отрезвлении впадали в своего рода палинодию. Разуверившись в субъективистской революции, Рембо бросил поэзию, Метерлинк эволюционировал от театра абсурда и ужаса к театру надежды и поиска; Уайльд под занавес жизни осудил эстетство, аморализм...

Популизм. С академической и профессионально-политической точек зрения популизм представляет примитивную тактику воздействия на некритическую нетребовательную массовую аудиторию. Разыгрывание партии «рубахи-парня» «своего в доску» посредством идентификации с толпой; «я такой же, как вы» (живу в хрущебе, ем продукты из заштатного универсама, жена не из номенклатуры и т.п.), показное опрощение (политическое поведение Рейгана, Макашова) есть специфическое искусство коммуникатора, имплицируемое:

а) неспособностью принимать на себя бремя личной ответственности при принятии судьбоносных державных решений: эксплуатация стайного стереотипа «чаяния близкого мне народа» по-

353

зволяет перекладывать или, как минимум, разделять расплату, обретать ручательства;

б) возможностью развязывать руки в борьбе с политическими

противниками, выводить себя из-под удара: лукавая критика бюрократии (аппарата), которая как прослойка опосредует отношения «лидер — народ» (регулярные сталинские чистки «политически незрелого» чиновничества, допускающего «перегибы», андроповские массовые должностные отставки, судебные разбирательства);

в) стремлением нарастить популярность, возвысившись до «вождя», «неформального лидера», в особенности в неоднозначные, сумбурные периоды социальных, гражданских энергетических выбросов, всплесков или, напротив, политической апатии, абулии масс.

При отрешенном теоретическом моделировании популизму как способу игры на публику, заигрыванию с ней, казалось бы, сопротивляются сциентизация и элитизация.

Сциентизация — непременная всесторонняя рационально­логическая проработка, дискурсивно-аналитическая реконструкция явлений с выстраиванием добротной достоверной панорамы «Who is Who», развенчивающей мифы, жупелы, артефакты. В России, однако, ввиду двух причин эта тенденция пребывала в атрофии. Разумеется крайняя закрытость общества и вероисповедный образ отеческой жизни. Суть в том, что российский народ глубоко и искренне верующий. Объекты веры подвижны: «Бог», «царь», «отец народов», «перестройка», «ускорение», «реформы», но вера как гранит существования — нечто, изначально укорененное. Эта-то черта российского духа беспардонно эксплуатировалась в национальной истории. В бытность «единственно верной марксистско-ленинской» все проявления когитальности облачались в тогу «науки»: «научная идеология», «научный атеизм», «научно­обоснованная линия коммунистического строительства». От имени на-

354

уки как институционального монополиста на истину проводили репрессивный курс, апелляция к якобы одновозможному воспроизведению действительности в знании позволяла порабощать. Ток времени не изменил обстановку. В современную эпоху реформ от имени той же науки в качестве «правильных», «адекватных» подаются «демократия», «рынок», которые, правда, фундируются уже не марксистско-ленинской, а чикагской школой, «кривыми Филипса». Науке в России, следовательно, отводится странная, несвойственная, прямо-таки сакральная функция, противоречащая ее гносеологическим критико-рефлективным обязанностям.

Элитизация. Некогда Моска писал: «В любое время и в любом месте все то, что в управлении является предписывающей частью, осуществлением власти, содержит в себе команду на ответственность, есть всегда компетенция особого класса, элементы которого могут... варьироваться самым различным образом в зависимости от специфики века и страны, однако как бы этот класс ни складывался, формируется он всегда как ничтожное 206 меньшинство против подчиненной им массы управляемых». Вторил ему Михельс, выдвигавший «железный закон

олигархических тенденций». Насколько же реальна в

современности элитизация политической деятельности?

Во-первых, политическое лидерство как явление харизматическое в наши дни подверглось эрозии: лишились безусловности, размылись понятия личного вклада, утратили непреложность категории персонального величия, индивидуальной героики; сложился системотехнический командно-коллегиальный тип политической организации, где лишенные пиетета лидеры фланкированы многочисленными спецами, замами, ломами, советниками, консультантами, референтами, секретарями, отделами, управлениями, канцеляриями, администрациями, учреждениями,

²⁰⁶ Mosca G. Teorica Deigoverri egoverno parlamentaire. Milano, 1908. P. 11.

355

сооружениями. За частоколом ограждающих контор уже не разглядеть конкретного лица.

Во-вторых, политическое лидерство, вождизм редуцировались по функциональной составляющей. Как подмечает Гвардини, «главная особенность нынешнего вождя состоит... как раз в том, что он не является творческой личностью в старом смысле слова... он лишь дополняет безликое множество других, имея иную функцию, но ту же сущность, что и они».²⁰⁷

Сказанное не позволяет видеть в сциентизации и элитизации противовес популизму — преднамеренному корыстному втягиванию в политику малосведущих некомпетентных масс. Водораздел между элитой и массой условен, может быть намечен сейчас лишь по частично-ролевому признаку — учету реального амплуа в управлении в соответствующем локусе социальной пирамиды. Не просматривается, как полагал Моска, константных, запрограммированных каналов расширения элит (военная доблесть, богатство, священство), не знание, происхождение, квалификация, а высокая социальная активность и адаптивность позволяют интегрироваться в элиту. Так что, похоже, заблуждались Янч и Белл, связывавшие с меритократией магистрали государственного устроительства. Поскольку правящую элиту конституируют не «достойные», а «удачливые», то, что ожидает социум в будущем, может уточняться как популистски ориентированная функционерократия.

От революции к эволюции.«Над жизнью нет судьи», — декларировал Ницше. Ему возражал Т. Манн: есть, и это — дух. В данном идейном споре, скорее всего, прав Ницше. Жизнь самодостаточна и самоценна. Выше ее ничего нет. Первенство и верховенство духа, быть может, сказываются в

специализированной, профессиональной сфере, но надо быть трезвым: это сфера нарочитости, искусственных изощрений. В позитивной реальности духу никак не уготована

²⁰⁷ Гвардини Р. Конец Нового времени... С. 196.

356

роль критика жизни. Напротив, жизнь — исход и завершение любой критики; в ней таятся силы, лежащие в основе любых духовных, исторических движений.

Глубинная логика нормальной жизни — воспроизводство жизни, обеспечение выживания, что представляет конечный предел

житейской рациональности. Оттого наиболее прочные, надежные, основательные, здравые люди — погруженные в стихию обыденности, повседневности мещане, не «умничающие», а просто живущие «тихими», «малыми» трудами.

Бунт, социальная ненависть в обертке высокой духовности рядовой жизнью исключаются. (Знаменательна «мировая линия» Кон-Бендита, который начал как идеолог студенческих волнений в Париже в 1968 г., а закончил хозяином магазина в Германии. Куда как показательная трансформация.)

Будничная трезвая жизнь и революция несовместимы. «Цивилизация кнутом», «освобождение гильотиной» (Герцен) отдают варварством. Порок революции — деструкция, обслуживающая стремление приниматься за строительство с tabula rasa, «выжигания дотла всего исторического поля». Но поле «с своими колосьями и плевелами составляет непосредственную почву народа... его нравственную жизнь... его привычку... все его утешенье».²⁰⁸Покушаться на него невозможно.

В противном случае — тщетный задор безуспешной игры с высоким, оборачивающийся унылым крахом иллюзий, невозможностью обмирщить идеалы. Нельзя отрезать себя от собственной благодатной нивы. «Искусство вполне равнодушно к фактам, оно изобретает, воображает, грезит и сохраняет между собой и действительностью неприступную преграду красоты стиля, декоративности или идеальных устремлений». С идеалами, отрекаясь от реальнос-

²⁰⁸ Герцен А. И. Эстетика, критика, проблемы культуры. М.,1987. С. 542.

²⁰⁹ Уайльд О. Замыслы. М., 1906. С. 13.

357

ти, можно комбинировать в духе (искусство, религия, мифология и т. д.). В политике же, опираясь на революцию, поступать схожим образом невозможно.

Непредвзятая оценка массива фактического подводит к ожидаемому заключению: все «великие» социальные революции оканчивались диктатурой. Английская революция породила диктатуру Кромвеля, французская — диктатуру Наполеона; российская (октябрьская) — диктатуру большевиков, затем

Сталина. Основной итог, финал общественных революций — «развал». Развал производства, гражданской жизни, институтов, истребление соотечественников. Если развал — это все, чем «обогащают» революции, зачем они нужны?

Совокупное чувство, венчавшее революции, — «разочарование». Разочарование, «вызванное несоответствием между великими

обещаниями и реальными результатами»; нации устают от «скороспелых преобразований, террора, от полного отрицания всего прошлого».²¹⁰Революции не улучшают жизнь, а делают ее невыносимой, безрадостной, нежеланной. Жизнь желанна тогда, когда в естественном ходе жизни хочется, созидая жизнь, жить лучше. По этой причине идеолог реставрации Ламенне требовал раздавить разрушительную философию революции, которая способна опустошить весь мир, «если не будет... поставлена преграда ее дальнейшему распространению».

Жизнь не подражает схемам жизни, схемы жизни подражают

жизни. Но остов нормальной гарантийной жизни — миросоздание, методом проведения которого, как наконец понято, способно быть не революционное отлучение и подавление, а эволюционное присутствие и участие.

От универсальности к локальности.Ценность, глубина, подлинность вещности сейчас удостоверяются не в опоре на отстраненные универсалии «Бог», «Истина», «Справедливость», а ситуационно. Слишком много теперь мнимого, наносного, показного, слишком далеко зашла эрозия

²¹⁰ Вопросы истории. 1991. № 2-3. С. 18.

358

устоев, слишком велика неуверенность «увидеть небо в алмазах» (Чехов), слишком прочно засели опасение, боязнь, испуг, ужас, чтобы, прибегая к долевому видению, соотносить действительность с абсолютным.

Абсолютам пришел конец. Ценность, где она не инструментальна — «эффективна», «полезна», — устанавливается не через доказательство, а через особую жизнелогику. Если пускаться в гносеологические штудии, то правильно говорить о возрождении эзотерических традиций (Экхарт, Парацельс, Силезиус, Бёме, Баадер, Якоби, Гаман, Шеллинг), бьющих на синкретичность, недискурсивность, конкретность, явность, эмоциональность знания о существе обстояний, контекстуальное прозрение. «Тварь божья одухотворится», — говорит Трубецкой. В редкие моменты обнаружения в себе божеского, сиречь человеческого, при выходе в сферу естественно-подлинного, одухотворяясь, мы обретаем непосредственную интуицию предметности в ее «металогической цельности и оплошности» (С. Франк). В эти мгновения утрачивает силу признанный сократовский эвристический метод, учащий не думать, а рассуждать, как ни странно, не активизирующий, а атрофирующий мыслительные способности.

Истина есть то, что проходит мимо нашей техницизированной истории и чего эта история не замечает. Речь — о жизнелюбии и об особой технике его выявления. Так, сообщает И. Карамазов: «Жить хочется, и я живу, хотя бы вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз... не знаешь, за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть, перестал верить, а все-таки по старой памяти чтишь его сердцем». Признается В. Розанов: «Папироска после купанья, малина с молоком, малосольный огурец в конце июля, да чтоб сбоку прилипла ниточка укропа, — вот мое «17 октября». В этом смысле Я — Октябрист». Дефицит подлинности, растущие, преимущественно неоправдываемые надежды на обретение неиллюзорных, некамуфлированных экзистен-

359

циальных начал и опор индуцируют особую логику «клейких весенних листочков», погоню за полнотой переживания отдельного естественного проявления, предопределяют поворот от универсальности к локальности и моментальности.

От символизма к технологизму.Всякая культура есть симбиоз

систем выражения и действия. Система выражения: репрезентации, стандарты, ценности — символы. Система действия: методики, техники — технологии. Культуры, в принципе, различаются по такого рода системам. Античность: система символов — космос; система действия — полис. Средневековье: система символов — Бог; система действия — ритуал. Новое время: система символов — человек; система действия — титанизм. Шиболет современной культуры — десикация символического (ценностного) в ущерб технологическому.

Придание цивилизации характера всеобщей игры в бисер — крайне опасный симптом реальности. Суть в том, что ценностное бытие хрупко; высшие ценности наислабейшие (мысль Гартмана); материя сильна. Бог слаб, ибо распят миром. Однако без символической целеориентации технология становится слепым, грубым началом. Безоглядный технологизм в атрофии символизма чреват разбалансами. Острыми, непоправимыми. Довольно понять, что наличное композиционное бытие, если ему отказать в ценностном значении, вообще утратит свойство существования.

Данная мысль подводит к теме безумности мира: не является ли человек в своем цивилизационном движении все больше разгребателем грязи? Если творчество — неосмотрительное преображение мира, то прав Бердяев, указывавший на эсхатологичность инновационных актов: они впрямую кладут предел всякому существованию. Последнее налагает всестороннюю ответственность на человека за устроение судеб обновляемого мира. Поскольку из органопроекции (Флоренский) технология превращается в натуропроекцию, встает вопрос соотношения ценностного — технологического. За ним, естественно, просматри- 360

вается та самая «хитрость разума», согласно которой с какого-то момента порождения творца начинают жить своеволящей, отстраненной от него жизнью. Все, следовательно, возвращаясь на круги своя, замыкается на проблему: к чему человек.

Ответ на нее ищется в нескольких направлениях. Одно связано с моделью «бытия в мире» (Хайдеггер), которое технологично и трагично. Другое связано с моделью «бытия над миром» (Бинсвангер), которое символично и нереалистично. Обе модели, отвечающие гоголевскому «видимый миру смех и незримые миру слезы», ввиду своей безысходности удовлетворения не дают. Углубляет безысходность и возможная третья модель «бытия после мира» — идея бесчеловечного бытия, которое с позиций

аннексионистских посылок антропной цивилизации вполне может быть допущено.

Перипетии соотношения таких столпов, как «символизм» и «технологизм» поглощаются более широким контекстом сюжета обуздания родовой экспансии. Речь не о руссоистской критике достижений прогресса, сводящейся, по Вольтеру, к призыву «встать на четвереньки и бежать в лес», а о фронтальной рефлексии экзистенциальных устоев. Нерв этой рефлексии — сомнение в рационалистическом бестрагичном взгляде на собственную историю.

Неолитическая революция принесла бунт, нескончаемое

восстание против природы, натуральных основ существования. Оперативный рычаг его (бунта) — развязывание энергии свободы дерзания. Но свобода как ресурс — обоюдоостра. Она путь и к спасению, и к «неисследимой бездне» (Бердяев) — «ничто». Свобода, состоящая «именно в том, чтобы в своем другом все же быть у самого себя, быть в зависимости только от самого себя, определять самого себя»,²¹¹есть тяжелейший крест, связанный с принятием обязательств по пресечению произвола. Но здесь выявляется: какими бы то ни было индикаторами, позво-

²¹¹ Гегель Г. В. Ф. Наука логики. М., 1974. С. 124.

361

ляющими сепарировать зерна от плевел в индивидуальном и групповом самоутверждении, человечество не располагает. Одновременно как субстанция своеволящая оно не может избавиться от свободы, переложив бремя творчества и ответственности на иные плечи. Вопреки Бердяеву и Ясперсу, от себя не уйти. Выходит, дело в самости, спонтанном хотении помимо логарифмов «по своей глупой воле пожить». В чем искать сему противоядие?

Занимательный проект обхода волчьей ямы «свободного произвола» развивал Сен-Симон. В «Письмах женевского писателя к своим современникам» перед гробницей Ньютона он предлагал открыть подписку, приглашая всех, дабы назвать трех математиков, трех физиков, трех химиков, трех физиологов, трех актеров, трех живописцев, трех музыкантов (всего 21 человек) и получивших наибольшее число голосов собрать в «совет Ньютона». Духовное правительство земного шара примордиально должен был возглавить математик. Позже, разочаровавшись в ученых, в поиске дополнительных жизненных импульсов, пальму первенства Сен- Симон отдал промышленникам (девиз: «Все с помощью индустрии и через индустрию»). Однако, осознав, что индустрия несет разрушение, подрывает удовлетворение нравственных и умственных потребностей, Сен-Симон переметнулся к художникам (план нового «художественного» христианства с лозунгом: «Любите друг друга»).

Резервируя возможность высказаться по данному предмету позже, пока в качестве предварительного обозначения своей линии подчеркнем: в деле духоводительства жизни важна не специализация, а чувство жизни и любовь к жизни. Цель, к которой тяготеет достойная, обеспечиваемая фундаментальными социальными константами жизнь, сводится к гарантиям «общего блага», «личной независимости», «материального достатка»,

«собственности», «политических прав», «гражданских свобод», «духовной культуры», «простора высокого творчества». Лишь в этом случае находится искомый блок Биографии и Истории, Истории и Биографии.

362

Обобщение сказанного подводит к констатации следующего. Новая онтология бытия как рукотворной реальности, где природа предстает эрзацем, а общество суррогатом, отменяет традиционное восприятие Бытия как родного Дома. С утратой естественных мировых линий, дающих твердые шансы, дни «бытия во времени» сочтены. Бытие — не хозяйски обихоживаемый Дом; и праведники,

и проповедники ведут себя в нем как перелетные временщики- грешники. Став амбивалентным Пристанищем, Бытие отождествилось с функцией времени. «Бытие как время» не субстанционально, будучи реляционным, оказывается прямой производной совокупного родового движения — человеческой деятельности.

Всеобщий режим «неисповедимой флуктуации группового творчества», используя оборот Ван-Гога, превращает бытие в неуравновешенный «разбитый сосуд», набитый противоречиями :

— Афины — Иерусалим, знание — вера, наука — откровение. Неустойчивость жизни с непредсказуемыми локальными и глобальными исходами плодит неспецифические ожидания, обостряя блуждания в антиномиях логоса — мисологоса, разумоутверждения — разумоборства, рациональности — иррационалистической чертовщины;

— массовость — индивидуальность, растворение в коллективе

— уход в себя, самость — вовлечение. Современность — эпоха парадоксализмов. «Пусть это покажется странным, — утверждает Гвардини, — та самая масса, которая несет в себе опасность абсолютной управляемости и податливости перед

манипулированием, внутри себя дает личности шанс созреть для окончательного совершеннолетия... При этом возникают задачи такого внутреннего освобождения, такого сопротивления немыслимо возрастающим силам безликости, о котором мы едва начинаем иметь понятие»;²¹²

²¹²Гвардини Р. Указ. соч. С. 199-200.

363

— обыденное — таинственное, откровенное — прикровенное,

явное — скрытое. То, что мы видим ежедневно, то, по чему мы скользим равнодушным и привычным взором, — говорит

Заболоцкий, — «на самом деле не обыденно, не буднично, но полно неизъяснимой прелести, большого внутреннего содержания, и в этом смысле таинственно»;²¹³

— романтизм — реализм, поднебесье — бренность, жизнь — реальность. Возвышенно-приподнятая, исполненная пафоса жизнь в мечте Икаров сочетается с технико-технологическими, экономико­статистическими, сексуально-демографическими обсчетами, рефлексиями реальности Дедалов;

— абсурд — здравый смысл, деструкция — конструкция, безопорность — твердая почва. Шестов толковал абсурд как универсальный экзистенциал. Но тот же Камю подвел к тому, что абсурд — путь в тупик бунта и самоубийства. Противовес абсурду жизнелюбивая натурально-жизненная мудрость, здравый смысл, связанный не с разрушением, а с улучшением обстоятельств;

— репродукция — продукция, универсальное — уникальное, поточное — штучное. Как на весах Иова, на одной чаше — пропаганда, манипуляция, популяризация, рутинное потребительство, на другой чаше — Прометеев полет, дерзания, отход от стандартов, тяга к оригинальному;

— человек как представитель человечества, субъект — человек как элемент безликой социальной машины, объект. Манипуляция, коллективизм — следствия образа жизни нашего века,

рассчитанного на информацию, мобилизацию, организацию.

²¹³Заболоцкий Н. Собр. Соч. в 3 т. Т. 1. М., 1983. С. 563.

364

Внутренняя антиномичность и динамичность бытия как времени, функционирующего в форс-мажорном режиме, описываемого в терминах теории катастроф, с одной стороны, повышает ценность исторической деятельности, открывает новые перспективы, но, с другой стороны, повышает степень рисковости существования в глобальном смысле. Наша эра — эра риска, где нет никаких естественных милостей, разве что милости быть рожденным. В этой ситуации глубочайшим содержанием наполняются два призыва: Сократа — человек, пробудись; Лотреамона — приходящий в мир да защитит человека.

7.2