Гуманитарная парадигма

Каков адекватный проект рефлективной социальной теории (CT)? В качестве «идеального типа» классики социологии (Вебер, Сорокин) предлагают специфический вариант социального знания, крепящийся на допущении рациональной подпочвы мира: бог не играет в кости; в сущем ничего не подтасовано; мотивы, интенции агентов действия естественно сопряжены с обстоятельствами, что конституирует усмотрение в социальности каузального фактора, поддающегося артикуляции в терминах научного причинно­следственного дискурса.

Рационализация коммуникации (интеракции) с исключением девиаций, внедрением «объективности рассмотрения», ориентаций на оценку «обстояний» — идущий от Жозефа де Местра методологически вполне адекватный ход, по способам рефлексии предметности сближающий социально-политические и

естественнонаучные искания в границах толкования научных занятий как номологической проработки беспристрастной несамочинно-непроизвольной реальности, поддающейся

непредвзятому освоению. Ход адекватный, но тем не менее для случая CT далеко не органичный. В принципе небеспочвенной презумпции рационального устройства мира (рациональность мира — следствие его высокоадаптивности) уместно адресовать такие контрдоводы.

Довод антропологический.

1. Систематизатор йоги Патанджали выделяет в человеке ипостаси «минерало-человек, растение-человек, животное-человек, человеко-человек», соот-

316

ветствующие стадиям его возвышения. Как видно, наиболее приближенная к фазе рационального человека — ступень «человеко-человек» — не всеохватывающая для существования человека. По уточнению Аль-Фараби, свойство рациональности (способность действовать разумно-целесообразно) приобретается лишь в старости. До того же — поливариантное поведение с доминированием в разные периоды жизни различных детерминант- факторов. И, разумеется, во многом нерациональных.

2. Рассудок, разум, ratio объединяет сознание, а не людей.

3. Причина многих философий — великий человек. Эту идею Ницше правильно воспринимать под углом зрения персональных инкарнаций жизни. Самсон побеждал силой. Далила — красотой. Один взгляд Людовика XIV убивал Расина...

Измените идеи и чувства — и вы избегнете мнимо неизбежных войн, — рекомендовал Фулье. Изменить. Но как? Каков человек, таков и его Бог. Апеллируя к «чистым», «рациональным»

основаниям, растворяя «лицо» в «факторе», деиндивидуализируя, ожидая столкнуться с «обстоятельствами», мы неожиданно обнаруживаем «человека». С его «нерационально-неправильным» оснащением. Вроде длины носа. Поскольку все, что мы видим, может быть также другим¹⁸⁹(вплоть до гротескных форм сродни тезису в «Макбете»: жизнь — «повесть, рассказанная идио-

¹⁸⁹ См.: Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1958. С. 82.

317

том»), спрашивается: что в рамках CT считать сущностным, что пропускать по части девиаций?

Если прав Наполеон и роль судьбы в жизни играет политика, то «лучше не навешивать ярлыки, лучше не пытаться придавать жизни какую-то структуру, лучше оставить окончание открытым, лучше не придумывать категорий, лучше не ставить штампов». Так что, похоже, не заблуждался Сент-Бев, полагавший, что история пошла бы иначе, если бы нос Клеопатры был короче.

Довод онтологический.

1. В трилогии об Иосифе Флавии Фейхтвангер, опираясь на

миропредставление древних, формулирует «железный закон» истории, в силу которого «все происходит в положенное время: родиться и разрушать, находить и терять, обнимать и расставаться, воевать и мириться». Если Фейхтвангер не заблуждается, в жизни все детерминировано динамически, случайность не играет никакой роли, — история утрачивает черты естественного процесса, приобретает крайне мистический характер.

пресуществления в истории не заложено. Во-первых, никто не планирует, когда нам появиться, когда нам уйти. Во-вторых, используя мысль Флоренского, подчеркнем: культура есть деятельность не по отрешенным (спекулятивным), а по обозримым целям; социально-политическая жизнь творится заземленно- телеологически. В-третьих, вслед за Фихте скажем: не прибегая к насилию, нельзя внедрять внешнюю цель жизни; человеческое бытие как бытие для себя суть бытие самоцельное.

¹⁹⁰ Бхагаван Шри Раджниш. Жизнь, любовь, смех. Спб, 1991. С. 9.

318

2. В силу фиктивности закона Фейхтвангера реален навеваемый обстановкой неоднозначный выбор. Даже, в казалось бы, обескураживающих безнадежностью ситуациях, как ситуация дилеммы Кандида: 10 тысяч палок или расстрел. И здесь человек выбирает.

Как протекают судьбоносные акты выбора — доподлинно неизвестно: теоретически (доктринально) они не подлежат реконструкции. Единственное, на что допустимо уповать, — не на рациональную, а смысложизненную логику. Рационализация выбора влечет экзистенциальное вырождение типа «брака по расчету». Объективная невозможность просчитать, учесть, взвесить все до конца — причина не только интригующей виртуальности бытия, но и самовозвышения, самопреодоления, внутреннего роста.

Сказанное оттеняет тщету проектов сознательного творения существования по рациональным схемам. И в варианте Фонтенеля, при виде преступника восклицавшего: «Вот человек, плохо

рассчитавший!» И в варианте Энгельса, пытавшегося уверить, что, когда «люди начнут вполне сознательно... творить... историю, только тогда приводимые ими в движение общественные причины будут иметь в преобладающей и все возрастающей мере и те следствия, которых они желают».¹⁹¹Подобный скачок из царства необходимости в царство свободы — великий миф, разоблаченный жизнью, обильно политой потом и кровью действительностью.

закладки фундамента для создания гигантского государства на базе одного лишь разума»?

3. Подмечает Вико: «Мир, несомненно, вышел из некоего ума,

часто отличного, а иной раз совершенно

¹⁹¹ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 295.

319

противоположного, и всегда — превосходящего частные цели самих людей, тех людей, которые ставили себе эти цели».¹⁹² Аналогичное высказывает Гегель, вводя понятие «хитрость разума» и усматривая сущность ее в опосредовании, которое, дав объектам действовать друг на друга соответственно их природе и истощать себя во взаимодействии, не вмешиваясь вместе с тем непосредственно в этот процесс, все же осуществляет лишь свою собственную волю.¹⁹³Оба указывают на зазор между целью и результатом. Откуда же избыточность конечного итога сравнительно с замыслом в социально-историческом действии? В качестве рефлективной тематизации вопроса остановимся на возможностях:

а) Динамизм: предустановленность истории; любая произвольная социально-политическая уникальная манифестация есть выражение скрытого за ней фундаментального основания. Тот же Наполеон. Как исторический деятель он не «лицо», а «функция»: французская революция в человеческом обличье. Если бы он пал, рассуждает, к примеру, Барт, на его место заступили бы Гош, Клебер, Дезэ, Марсо, другие подходящие люди.¹⁹⁴Есть, следовательно, закон и его персональное наполнение. Недостаток данной платформы — низкая эвристичность: объясняя, социально-политический динамизм мало что объясняет. Витиеватая жизненная реальность подводит к разумению: народ говорит устами своих героев, герои же имеют собственные уста.

¹⁹² Вико Д. Основания новой науки, об общей природе нации. М., 1937. С. 470.

¹⁹³ См.: Гегель Г.

¹⁹⁴ См.: Барт П. Философия истории как социология. Спб., 1902. С. 183.

320

б) Окказионализм: спорадичность, иррегулярность истории;

случайность — ткань социально-политического. Эту

концептуальную программу заявляли Паскаль, Бурдо. В несколько ироничной форме проводил Вольтер, передававший происшествие с индусом, который доказывал, что его левая нога — причина гибели убитого в 1610 г. Генриха IV. (В 1550 г. индус во время прогулки непреднамеренно столкнул в воду персидского купца. Его осиротевшая дочь вышла замуж за армянина и родила девочку, связавшую судьбу с греком. Их дочь переселилась в Париж, воспитав убийцу короля Франции — Равальяка.) И, наконец, горячо отстаивал Ясперс, убеждавший: «То, что составляет в истории лишь физическую основу, что возвращается, сохраняя свою идентичность, что есть регулярно повторяющаяся каузальность, — все это неисторическое в истории».¹⁹⁵

Сомнительность окказионализма в исходном «историческое эпизодическое». С прецедента Гераклита между тем очевидно, образ «потока», непрестанного «становления» во всех отношениях неинспирирующий. Неизбежными пороками окказионализма выступают:

— нигилизм: схожий с кратиловским онтологическим релятивизмом «в одну и ту же реку нельзя войти и один раз»,

экзистенциальный релятивизм «таких, как я, и одного нет» (Хлебников);

— беллетризм: превращение CT в антологию анекдотов типа жизнеописаний какого-нибудь Растиньяка, вблизи столицы заявляющего: «Ну, теперь дело между нами»; последнее дает повод квалифицировать CT либо как атеоретичную хро-

¹⁹⁵ Ясперс К. Истоки истории и ее цель. Вып. 2. М., 1978. С. 135.

321

нику (вслед за Сен-Симоном), либо как откровенный вздор (вслед за Г. Фордом). в) Статистизм: положение в истории родственно совокупности обстоятельств в статистической физике; история — результирующая поведение ансамбля. Характерно в этой связи суждение Энгельса: «То, чего хочет один, встречает

противодействие со стороны...

¹⁹⁶ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 37. С. 396.

¹⁹⁷ См.: Аристотель. Поэтика. М., 1957. С. 67—68.

322

г) Флуктуирующее воление: история есть нечто, существующее в виде не «чего-то», а «для чего-то»; история не следствие сцепления множества переменных, равнодействующая необозримых, труднопросчитываемых многоразличных параметров, резюме игры стихийных сил, она — итог уникальной способности к самодействию, самоутверждению, проявлению свободной воли, поиску решения; история не постав, не вовлечение, а персональное самодействующее становление. История — не мы в прошлом, а прошлое в нас, проявляемое в особом типе пассионарного причинения: не от обстоятельств, а от напряжения внутренних сил, самоиндукции, самочинности, своевольности. Взять ситуацию «Иван Грозный убивает сына». Событие стихийное, катастрофическое, общими причинами не детерминированное. Именно из таких флуктуаций соткана поливариантная ткань истории.

Поскольку есть апокриф, доносящий, что во время Великой французской революции во многих местах Парижа останавливались

башенные часы, постольку прав Мерло-Понти, утверждая: первоисточный принцип субъект-объектных (и, добавим, субъект- субъектных) отношений — своеволящее, «дикое бытие». Дикость бытия как исходная онтология жизни — от дерзания, охоты «пожить по одной свободной воле своей», а не от статистики.

В результате фатальной заброшенности, безопорности человек осужден быть свободным (Сартр). Оттого в одних случаях он действует как волк, в других — как Бог.

Воспользуемся сказанным для критики представленной линии. Во-первых, в силу политической сущности людей, того, что они получают не самые вещи, а мнения о вещах (Эпиктет), зависит аутентичность действий — следствий автономной свободы. Во- вторых, остаются проблемы овладения персональным потенциалом: актив

323

— самопонимания: показательно итожащее творческий путь Гегеля его сетование: «Только один из моих учеников понял меня, да и тот меня не понял»;

— самовосприятия: далеко не обязательная для каждого необходимость поднять глаза, чтоб видеть, видят ли его, и как

198 именно;

— самосознания: в диалоге Оливера Венделла Холмса

участвуют: личность, как она есть; личность, как она

представляется себе самой; личность, как она представляется другой личности. Унамуно дополняет этот перечень модусов личностью, какой она хотела бы быть. Дело усугубляется тем, что, кто такие мы, объясняем не мы, а те, кто перед нами и за нами (М. Поздняев), что снижает порог рациональности персональной самооценки, а значит, самореализации;

— самополагания: какая может быть цель жизни, если из нее исчезли свежие желания юности, чувство неудовлетворенного любопытства;

— самоосуществления: неочевидность дифференцировок между mala in se и mala prohibita, т.е. действиями собственно дурными и нарушающими (справедливые или несправедливые) условности.

Довод гносеологический.

1. Условие возможности CT составляет пресуппозиция рациональной самотождественности человечества: творят и исследуют историю идентичные лица. Она охватывает, однако, лишь стандартные случаи самопроявлений, распространяющиеся на обстояния «всегда-везде». Потому CT а) оказываются измышлениями — искусственными, предвзятыми конструкциями, комбинирующими логическими диспозициями, изощрениями наподобие «Ухронии»

¹⁹⁸ См.: Данте А. Малые произведения. М., 1968. С. 46.

324

Ренувье, где отслеживаются интригующие возможности равноправия ветвлений истории в альтернативном моделировании отрезков прошлого не такими, какими они были, а такими, какими они могли бы быть;¹⁹⁹б) не схватывают позитивную, непредвзятую, безусловную реальность жизни в «здесь-теперь». Пресуппозиция

«рациональности» ориентирует на задание абстрактно­универсальных «чистых» мысленных контекстов, не пригодных для артикуляции гносеологического деиксиса — «исторического в истории», «политического в политике» — многообразных интриг, козней, подвохов, вывертов, гримас «фона личности», без которых нет ни истории, ни политики. 2. Имея в виду искусственность феномена традиционных CT, нельзя отказать в правоте Риккерту, советующему каждый раз создавать CT (ту же историю) заново. Однако тайну нельзя превращать в басню. От духа релятивизации соотнесения вымысла и действительности в границах CT недалеко до печальной болезни Фроуда, имевшего слабость никогда не писать правды (как говорили, он был constitutionally inaccurate), и, более того, до полного разочарования в науке. Вероятно, по этой причине пальму первенства адекватной формы человеческого самопознания (рефлексивные, предельно широкие типы CT, объемлющие частности) Шеллинг и Кроче отдавали искусству (тут, правда, свои трудности, связанные с привнесением «видения», «идеала». Скажем, художник, которому поручили изобразить переход евреев через Красное море, написал полотно, закрашенное в однотонно красный цвет, и пояснил: евреи перешли, египтяне утонули...).

¹⁹⁹ Renouvier Ch. Uchronie. P., 1876.

325

3. Пресуппозиция рациональности, что, очевидно, в

специфически теоретико-познавательном ключе пытается снять барьер между сущностью и существованием. Парадоксальность человека в двойственности: он — конструирующий мир субъект и существующий в мире объект. В силу закона гомогенности: хорошая теория исходит из минимума унитарных объяснительных принципов (прибегая к мысли Гегеля, можно сказать: опасение и боязнь односторонности есть признак теоретической беспомощности, способной на разностороннюю

непоследовательность) — гиперболизируется то одна, то другая сторона человечности.

Гипертрофия субъективности субъекта (связь «субъект — мир» относительно субъекта) обрекает на бессодержательный нарциссический самоаналитизм — крах феноменологической самосозерцательности. Гипертрофия объективности субъекта (связь «мир — субъект» относительно мира) чревата тупиками натурализма, элементарного антропологизма, объективизма, техницизма, утратой смыслоотнесенности человека к действительности.

Постулат «вещи в себе» препятствует постижению сущности; постулат «феномена» (сущноданности) препятствует постижению существования. Парадокс сущности — существования в пределах «рационально» выполненных односторонних CT — не преодолевается: в одном случае субъективность элиминирует объективность в гносеологическом смысле; в другом случае субъективность элиминирует объективность в онтологическом смысле.

4. Пресуппозиция «рациональности», навевая фиксацию неисторического в истории, неполитического в политике, учит о

нечеловеческом в человеке. Как возможно, что, невзирая на свободу воли, девиации, есть закономерный исторический процесс? Сие возможно благодаря введению трансцендентных скрытых параметров. Метасознание захватывает гердерско-гегелевская установка, выводящая

326

законы мира из курирующих социальную интеракцию предвечных факторов. Геропизмы, разумеется, могут внедряться в дискурс, но только подрывают общегносеологические понятия желательности, оптимальности, импозантности устоев вершения теории, канонов отправления поисковых актов.

В качестве обоснованного резюме из изложенного выведем, что есть избыточный рационализм в допущении рациональности тока исторической жизни, которому всецело сопротивляется естественная стихия существования. Реалистичный предел мыслимого мира — жизненный мир, последовательно отвергающий эвристические издержки традиционных CT, являющихся построениями слишком отрешенного плана. Искомый удел CT — избегать:

— схематизма обезличенных, бессубъектных «моделей»;

— многозначительных ad hoc вкраплений в виде апелляций к побочным инстанциям, влияющим на якобы свободные поступки людей;

— престабилированности образца «героизма отчаяния», amor fati. Принципиальный изъян традиционных CT — некритическое подстраивание под общенаучную практику. Будучи наукой, используя стандарты науки, гуманитарное знание все же должно отвечать своему назначению. Назначение же его таково, чтобы в отличие от прочих наук выступать человеконесущим, личностно­ориентированным, субъектсодержащим знанием. Как это возможно?

Научная теория представляет субъекта (комплексы субъективности) лишь во всеобщей форме — утверждает не субъективность индивида, а ее структурные свойства — субъективность как таковую. Последнее, однако, совершенно недостаточно для полноценного отображения реально-жизненных эпизодов. Если в жизни есть индивид — Иван, Петр, Гаврила, — общими сентенциями о субъективности

327

не обойтись; в рассуждениях должны фигурировать личности с контекстами их присутствия в бытии.

Отработка путей включения субъекта в теорию в рамках метасознания предпринималась в операционализме и ультраинтуционизме. Однако Бриджмен разваливает каноны науки. В фарватере эпатирующих бриджменовских откровений «существует столько наук, сколько индивидов»²⁰⁰идет и Есенин- Вольпин, умножающий количество рядов натуральных чисел в зависимости от субъектов счета. Для положительной математики, естествознания это немыслимо, потому и ультраинтуиционизм, и операционализм остаются методологическими ухищрениями, осязаемо не влияющими на разработческие мероприятия.

Извлекая мораль из подобных показательных опытов, правильно признать: на уровне как техники, так и семантики ни математика, ни

естествознание не располагают инструментарием освоения жизнесубъективности. При гносеологической реконструкции состава точных наук обнажаются массивы собственно знания и истории знания. Первый — позитивный корпус науки в виде множества обезличенных деперсонифицированных положений. Второй — корпус истории науки в виде хроник, биографий с деталями исканий, девиациями. Поскольку бывают теории типажей и не бывает теорий индивидов, индивид может быть включен в теорию лишь в результате соответствующего изъятия из теории. Практически сие означает привлечение нетеоретических хроникально-биографических соображений в лице

антропологических повествований с «пуантой». Они сосредоточиваются в корпусе истории науки, где вводятся описания с экзалътациями об «особом характере» субъекта применительно к случаю.

Двусоставность онтологии точной науки — концентрация универсалий в корпусе знания, а уникалий в корпусе

²⁰⁰ Brigman P. The Intelligent Individual and Society. Ν. Υ., 1938. P. 157.

328

истории знания существенно поднимает планку ее (точной науки) теоретичности, позволяет функционировать ей преимущественно как объектный тип рефлексии с фактическим исключением описаний индивидов.

Ничего подобного не просматривается при реконструкции тела социально-гуманитарного знания, из композиции которого невозможно выдворить антропологизмы. Понимание атрибутивности гуманитарному дискурсу суждений об «особом характере» субъекта подводит к проекту антропологической гуманитаристики: всякая нетривиальная CT должна быть

индивидоцентричной. Непосредственное воплощение этого императива обслуживает такая версия поэтики CT:

1) фундаментальная теория (теории социального бытия, социального действия и т.д.);

2) антропоцентричная квазитеория двух уровней:

а) описание типов — ареалы субъективности;

б) описание лиц — деяния индивидов.

Раздел «Фундаментальная теория» по своему гносеологическому статусу дублирует аналогичные разделы негуманитарных наук. В нем ассоциируются универсалии, обусловленные естественной необходимостью. Так, есть геополитика, определяющая мировую конъюнктуру по части добычи, переработки, транспортировки, поставки энергоносителей.

Раздел «Антропоцентричная квазитеория» включает два сегмента. Первый — формулировки о структурных отношениях, схемах типов, формально-динамических характеристиках

поведения, идентичности в границах устойчивых континуумов признаков. В нашем случае есть представляющий средостение геополитических силовых линий в мировой энергополитике ближневосточный регион, где должен(!) воплотиться заказ на поддержание желательной энергетической конъюнктуры. Это требует культивации социально-политического одиоза (девианта), потенциальная борьба с которым гарантирует обеспечение неких высших интересов. Второй — суждения о персональном локале,

экзистенциальной конкретике, обслуживающие си-

329

туационное присутствие личностного начала. Подразумевается Саддам Хусейн, играющий роль инспирированного одиоза.

Идейными предтечами представляемой версии поэтики CT выступают Геродот, Фукидид, Полибий, Тацит, уделявшие подобающее внимание антропологическим плоскостям регистрируемых событий. К числу упомянутых предтеч, несомненно, должен быть отнесен Тит Ливий, ставящий задачу — проникнуть в душу описываемых им исторических лиц. Баланс теоретического и антропологического (экзистенциального), к несчастью, не был выдержан ни в методологии, ни в практике вершения социально-политического знания. В разные времена, в разных обстоятельствах верх одерживал то объективизм (геограгризм, космизм, техницизм — Гиппократ, Монтескье, Ратцель, Леруа-Гуран), то субъективизм (Верморель, Лампрехт, толкующие социально-политическую интеракцию в терминах процесса личностей, истории героев). Дело же заключается в том, чтобы в рефлективной теории социальности обезопасить себя как от трансцендентного, так и от беллетристического. Этому благоприятствует развертываемый проект социального знания, дающий простор непредвзятой теории, которая органично включает обнаруживаемое в истории активно, автономно самоутверждающееся «Я».

Первый уровень антропологической квазитеории (префикс «квази» — для обозначения неточности, нестрогости, неаподиктичности суждений в формальном смысле) предполагает задание ареалов субъективности. В общем случае (минуя оценку частных исполнений вроде теорий психологических, сексуальных, политических, культурных и т. п. типов) выполнение этой задачи связано с последовательным возвышением мысли от содержательно бедных фиксаций неких поверхностных проявлений субъективности до развернутого понимания ее сущностного назначения. Здесь обосабливаются фазисы:

— «графия» — артикуляция субъективности в

феноменологических теориях, полуэмпирических

330

констатациях наподобие веберовских, фрейдовских, юнговских типологизаций;

— «логия» — отличающая деятельность в рамках Бт

(теоретический базис) сущностная проработка природы субъективных типов — движение от атрибутивных Бэ (эмпирический базис) и Бо (операционный базис) регистраций, фиксаций в сторону процессуальных моделей (веберовская модель социальной динамики от традиционной к рациональной организации);

— «гония» — концептуализация генезиса, возникновения,

становления субъективности. Применительно к «гонии» имеется явный дефицит идей. Причина — характер субъективности как особой телеологической субстанции, в отношении себя не решающей «откуда», «зачем», «почему». Кто мы такие по природе своей, решают те, кто до нас и после нас. Предшествующие нам отягощают нас онтогенетикой (шлейфы «семьи», «школы»,

«эпохи»); наследующие нам (представители наследства и наследия) удостоверяют цельность, состоятельность, завершенность нашего явления в мир (реконструктивные онтогенетические проработки с непременной апелляцией к широко толкуемым «хронизму» и «биографизму »);

— «софия» — головоломный метауровень, рефлектирующий вопросы цели, назначения субъективности как таковой. Если человек для истории завершаем всегда, то человечество — никогда. Оно есть ничем не лимитируемый имперфект. Задать смысл, приписать значение, вывести предназначение субъективности возможно post factum. Но никакого post factum в случае человечества нет. Мы встроены в историю и лишены способности выйти вовне: позиция стороннего наблюдателя для представителя человечества по отношению к человечеству недостижима. Отсюда по части «Софии» — сугубо некритическая практика, в пере-

331

крытии опыта стремящаяся овладеть трансцендентным. Таков, скажем, гегелевский социософский ортогенез, наивные финалистские, провиденциалистские, эсхатологические доктрины истории (хилиастического, коммунистического, либерально­рыночного толка).

Смысл человечества выводим не извне, а изнутри его бытия на базе фиксации капитальных для него ценностей. К ним, пожалуй, относятся: а) продление существования и б) обретение

совершенного существования. Тематизация этой сферы подводит к убеждению: нетрадиционная CT оказывается не только антропологичной, но и аксиологичной наукой; в прямом смысле слова она является универсальной теорией ценностей жизни. Так как ценность человечна, лишь интенция на человеческую ценность делает жизнь ценной; ценность жизни — в воплощенности в ней фундаментальных социальных констант: гуманитарных абсолютов. Свернутое их понятие, обобщенно-объемный образ вводится трихотомией Истина — Добро — Красота. Расчленение Истины и Добра влечет инструментализм. Нынешнее состояние человечества ущербно, ибо инструментально. Разъединение Добра и Красоты дает авангард — превращенную реакцию на бездуховное существование. Современная точка мировой линии человечества несовершенна также и потому, что авангардна — потребительски- бездуховна.

Будущая общесоциологическая парадигма ранга «софии» оконтуривается по вектору соединения «органицизма», «экологизма», «всеединства». Ценно уникальное, а не

тиражируемое (предел инструментализма, механицизма). Геоусловия существования человечества хрупки, самоценны (предел иструментализма, консьюмеризма). Мир плюралистичен, полифоничен, объединенные в нем особи, культуры, национально­государственные формирования самодостаточны,

взаимопроницаемы (предел редукционизма, линеаризма).

Второй уровень антропологической квазитеории — описание лиц — сосредоточен на артикуляции деяний инди-

332

видов. Взятый единосущно индивид как таковой — всегда тайна, загадка, проблема; сам по себе он нерационализируем и

неконцептуализируем. Однако причастность к человеческому делает его внутренний мир понимаемым. Поскольку живут и толкуют жизнь более или менее схожие люди, в отношении партикулярных пластов субъективности вполне оправдан вопрос о характерных приемах их идентификации. В качестве подобных видоопределяющих приемов идентификации нерефлектируемых комплексов интеллектуальной, эмоциональной, моторной природы мы указываем на партиципацию, синхронию, эмпатию. (См.: 7.3)

Как видно, намечаемая стратегия разработки нетрадиционной CT — антропологическая. Ее реализация при ближайшем рассмотрении неожиданно натыкается на два препятствия. Во-первых, в предельном смысле у нас нет надлежащей «гонии» — следствие концептуальной разобщенности космогонии, антропогонии, социогонии. Во-вторых, ввиду обозначенных выше сложностей имманентно теоретического порядка у нас нет добротной «софии». Историософия в своем завершенном выражении как рефлексия задним числом состоявшегося жизненно-исторического пути человечества невозможна в принципе. «Человечество» для

отдельного его представителя есть никогда не завершаемый объект, открытая форма в прошлое и будущее, всегда становящаяся и ни в коем случае не «ставшая». «Человечество» для человека вообще не предмет опыта. Где оно подается содержанием не свершающегося (имперфектного, длящегося), но уже свершенного опыта, там производится иллюзорное, выходящее за пределы и границы науки неверифицируемое натурфилософское конструирование. Апекс его, как отмечалось, — спекулятивная, догматическая платформа социально-исторического финализма, развертывающаяся за счет извлечения искусственных, произвольных связей непосредственно из «высочайшего черепа» «избранных посвященных».

Цель, смысл, назначение человечества, истории, как утверждалось, выводятся не извне, а изнутри — из погру-

333

жения в стихию актуального вершения жизни, устроения социальности. Смысл бытия суть само бытие. Оно, быть может, трудно выносимо — неизвестность самопроизвольности вселяет ужас, но этот ужас все-таки предпочтительнее кошмара неизбежности существования. Лучшее и худшее в нас — не от запрограммированности, а от нас самих. Наш бог — бег. Не по проторенной колее, тем не менее и не как попало, — с оглядкой на разумное, доброе, вечное, посеянное в веках, — осуществляем мы бег свой в незнаемое грядущее.

Итак, два препятствия, затрудняющие исполнение антропологического проекта, — отсутствие респектабельной

«гонии» и «софии».

«Живешь, смотришь на людей, и сердце должно либо разорваться, либо превратиться в лед», — печалился Шамфор. Ламентация лишается привкуса драматического, если представить, что дело человека связано с его назначением. Такой поворот требует принятия принципиального рамочного условия в качестве предпосылки движения в теме. Разумеется допущение о единстве всемирно-исторического процесса.

Если вставать на единственно приемлемую для нас

сравнительно-аналитическую точку зрения и выводить назначение человечества из самого факта человечности, существа человека, надлежит прежде всего оговорить исходное. Исходное же — двуединый вопрос единства истории и его факторов. В отношении первого признаем: мы являемся последовательными, убежденными сторонниками естественно-исторического монизма. История едина: ее унитарность — в объективно-эволюционном возникновении. В отношении второго уточним: опять-таки мы остаемся апологетами естественно-историчности. Говоря откровенно, нам никогда не была близка вероучительная схема Ясперса, обнаруживающая единство истории в мистериях творения богом человека по образцу и подобию своему и грехопадения. Сверхъестественное наделяет смыслом, означивает нечто лишь для субъекта, потерявшего вкус к разуму. Те же, на кого мало действует фидеисти-

334

ческая установка, принимают в расчет внешний мир не как фантазм, а как данность.

Человек как существо самоценное есть предмет, бытие которого само по себе есть цель, он есть сущее для себя; остальное все — его обслуживающее. С позиций этого не человек — создание бога, а бог

— создание человека. Вникнуть в судьбу человека позволяет не сакрализация, а взвешенная диалектическая натурализация становления человека разумного. Подпочва единства истории — не священнодейство, задающее тривиально чудотворный ряд: творение

— грехопадение — воплощение — искупление — воскресение; ось жизни в ином — достойном движении к материальной и духовной раскрепощенности, полноте самореализации через социальный и экзистенциальный прогресс, восхождение к гуманитарно высокому.

335

VII.