Стихия самости

Идеал — должное, закрепляющее отстраненную от сущего систему обстояний, получает в науке, искусстве символическое (образное, понятийное) воплощение. Какова реакция на идеал? Соловьев декларировал ее всеобщий, необходимый, обязательный

характер.

³⁹⁸ Соловьев В. С. Соч. в 2 т. М., 1988. Т. 1. С. 114.

617

Его декларация корреспондирует стилю жизни избранных, понятному малой группе попутчиков. Таковым, к слову, был оклеветанный дьяволом праведник Иов, испытавший великие муки, но не оставивший веры. Общезначим ли казус Иова? Едва ли.

Идеалы не доказуемы; формы практического духа не получают оправдания в границах науки. Истины, ценности утверждаются в острой борьбе, зачастую с применением силы. Для их публичного вменения организуются общества, учреждаются партии. Гамильтон создал ассоциацию в поддержку кватернионов; якобинцы, кордельеры основали клубы друзей конституции, прав человека и гражданина; имеются партии революции и контрреволюции, реформ и контрреформ.

Идеалы частичны. «Если моя вера ведет меня к росту, жизненному творчеству, то кому и зачем нужны доказательства моей веры?» — вопрошает Унамуно, проблематизируя всеобщность всякой ценности, любой истины. Идеал в экзистенции — все то, что так или иначе заставляет самоутверждаться, действовать, преодолевать. Универсализация идеалов, снижая значимость индивидов, делает из них послушные инструменты чьих-то проектов, обнажает темный корень бытия принудительного.

Счастье мое не в тебе, а во мне самом. Представление этого ограничивает далеко идущие претензии на играние промыслительных, пастырских ролей в обновлении, спасении, путеводительстве.

Акты ценностного выбора обнажают меру подлинности, вовлеченности, отстраненности человека.

Абстрагируясь от роли центрального тела, кинематика допускает принятие за систему отсчета любого космического объекта. Подобно Гиппарху, Птолемею, за систему отсчета можно принять Землю и получить геоцентризм. Подобно Аристарху Самосскому, Копернику, за систему отсчета можно принять Солнце и получить гелиоцентризм. Подобно Гераклиду Понтийскому, Тихо Браге, за систему отсчета можно принять Солнце (центр планетной системы) и Землю (центр солнечной систе-

618

мы) и получить кентаврический гео-гелиоцентризм. Подчеркиваем, кинематически названные модельные описания равноправны, эквивалентны. Как к ним подходить экзистенциально ?

Идеолог Бруно во имя символа приносит на алтарь жизнь; в упрочении модели он видит высшую ценность, цель собственного существования. Ученый Галилей во имя жизни от символа отступается. Планетарная модель для него не экзистенциальная ценность, а конструкт (понятийная условность, фикция), состоятельность которого удостоверяется не жертвой, но обоснованием. В границах экзистенциального кредо мы

сталкиваемся с наличием или отсутствием свободы выбора. Так — в отношении лиц. А народов?

Как уже утверждалось, историю в некоем генеральном смысле вершит народ. Исторический оперативный выбор за народ делает политическая элита. Так как элита а) складывается стихийно (непредсказуемо); б) действует импульсивно, подчас безответственно, эгоистически, шкурно, буквально прикидывая на ладонях вес решений, слов,

— исторический выбор за народ зачастую производится вопреки воле народа (весенний общенародный референдум 1991 г. о судьбах СССР и летний беловежский сговор);

— народу время от времени адресуются разные, порой диаметрально противоположные программные идеалы.

Одно дело контрадикция идеалов (самых резко очерченных, как, скажем, у Кортасара: набор симпатий — Минотавр, детство, фантазия, бунт, стихия, поэзия, революция; набор антипатий — Тезей, стабильность, рассудок, система, благополучие, наука, тоталитаризм) в кругу сознания лица, делающая его более ярким, оригинальным.

619

Перевороты вверху — потрясения внизу, влекущие неожиданное, непредвиденное, — данная картина донельзя

правдиво рисует отечественный изодромный тип социального движения, характеризуемый заходом в крайние, предельные, взаимоисключающие состояния — точки. Такова, к примеру, пульсация начал общинного — фермерского (цензового) в национальной истории.

Указ 1803 г. о свободных (вольных) хлебопашцах, Манифест 19 февраля 1861 г. об отмене крепостного права, — Указы 1881, 1886 гг. о переводе временнообязанных и государственных крестьян на выкупные платежи, законы 1893 г. об усилении общинных начал. Консервация общины при Александре III — реформы Столыпина по укреплению цензового элемента при Николае П. Прерванное Первой мировой и гражданской войной развитие фермерства — политика военного коммунизма (нетоварный прямой продуктообмен). Военный коммунизм — его хозяйственный антипод НЭП. Собственнический, товарный НЭП — коллективизация. Огосударствление собственности при коллективизации — разгосударствление собственности при фермеризации (реформы с 1991 г.).

«Моя свобода творчества в том, чтобы не... становиться рабом той или иной системы версификации» (читай идеала), — говорит Арагон. Чему же следовать? Природе? Но «никогда еще не бывало, чтобы природа дала нечто сверхположенного», — констатирует Г. Манн. Если не природе, то — чему?

Castia omnia casta. Усвоенный властью просвещенческий ответ — разумному духу! Поднимая бунт против природы — ее медлительности, суровости, властно уполномоченный разумный дух стремительно, мгновенно дарует «небеса». Через доктринерство, резонерство, прожектерство вначале в

символически мысленном. Затем через фабрикации, узурпацию, институционализацию, выстраивание существования по конкретным формам отражения — идеалам — в природно­реальном.

Предпочтение идейного жизненному вполне понятно. Оно — от потуги разумно духовной власти с минимумом

620

издержек добиться максимума желательного: посредством комплексов Прометея, Зевса, Пигмалиона достичь состояния регулярного, сиречь выверенного, подконтрольного, планомерно организованного, схематичного существования.

Пускай добродетельная, но глупость, оборачивается преступлением, — торжество чистых идей при их внесении в жизнь отмечено печатью деструктивной, бесчеловечной, расчетливой, аморальной практики.

Вызов самим звездам бросали футуристы, вклад которых в культуру, отдавая должное развитию технических приемов, однако, более чем скромен. Честолюбивые замыслы по «передвижению границ реальности» вынашивали сюрреалисты, но не смогли этого сделать даже в литературе. Структурализм выродил изящную словесность в неизящный «текст», формальную комбинаторику фигур выразительных.

Правда — тяжесть XX века. Будем искренни, признаем очевидное: освобождаться от бремени логики, преобразовывать мир «как угодно» допустимо в духовных, но не практических сферах. Реальное — мрачнее воображаемого.

Художник укореняет идеал высотой. Ученый — глубиной. Властитель обязан утверждать идеал легитимностью. Иначе — универсализация бонтемпеллевского «законы писаны не для нас» с одиозной абсурдизацией мира, приправляемой бюрократически- волюнтарным насилием.

Нет богов, есть сверхчеловеки — всезнающие, непогрешимые, перстуказующие, — символические грезы которых хотят быть не свидетелями, а демиургами, героями своего времени. Между тем идеи сражаются не идейно. Кроме того, есть отличие не умеренных в модерновой запальчивости манифестов духовных авангардистов от преобразовательных программ политических авантюристов. Одно дело образный эпатаж, другое дело обязывающие жизненные экзерциции.

Можно ли подгонять универсум под образ? Можно ли на весах фантазии уравновешивать войну?

621

Что конкретно противопоставлять уступкам двусмысленности, хаосу варварства и бедствий? Что предпринимать для очищения купели политики от зловония?

В этическом смысле ступени истинного, экзистенциально выверенного олицетворяют справедливость и милосердие, — что обеспечивает их практически-духовно?

Мораль.Бытие и благо обратимы, — замечали схоласты. В каком случае? В случае воплощения в мироустроительной инициативе «благородной простоты и спокойного величия» (Винкельман), адекватных высокой морали.

Ильин

Искомого симбиоза власти с моралью пытался достичь Гольбах, выдвигая идеал моральной политики. Им воодушевился Кант, выведший адвокатов безнравственного за черту политического: истинная политика, — настаивал он, — «не может сделать шага, заранее не отдав должного морали».

Платформа «чистой» морали, центрирующая гуманитарные хилиазмы, безотносительно к степени сбыточности, — отчасти условность, отчасти выдумка. Моральность в стихии позитивной жизни перекрывается, заслоняется потребностью, страстью, выгодой, пользой; она здесь — пускай назойливый, но периферический, фоновый фактор, которым жертвует расчетливое сознание.

«Собственное совершенство и чужое счастье» — не

основоположения существования; скорее, наоборот: «собственное счастье и чужое совершенство». В жизни силен эгоизм, прагматизм, эвдемонизм. Человек есть цель для себя, а не для других, часто уподобляемых средству. В действительности люди утверждаются не по всеобщим установлениям — императивам, — а по максимам — частным субъективным принципам воления. Склонение к поступкам зачастую детерминировано не нравственностью, а давлением обстоятельств, неотвратимостью кары. По этой

³⁹⁹ Кант И. Соч. Т. 6. С. 302.

622

причине мораль как остов благонамеренных политических действий призрачна.

Добрая воля.«... Искусство, родившись от жизни, снова идет к ней, но не как грошовый поденщик, не как сварливый брюзга, а как равный к равному»,⁴⁰⁰ — констатирует Гумилев.

Аналогично и даже более претенциозно, идя от идеала к жизни, поступает политика, обостряя проблему полномочий, прерогатив, подчиняющих жизнь идеалу.

Враз очистить бытие от скверны и провести людей за руку к чаемому — опасная утопия, с которой в России от Достоевского до Плеханова боролись многие, ставившие под сомнение добропорядочность усилий «регулярных» социотехников (общественных коновалов), в качестве ассоциированных типов наделенных чертами романтиков, титанов, бунтарей одновременно.

досконально. Все... кроме жизни.

У социоконструкторов — «регулярных» устроителей существования, — по меткому наблюдений А.Белого, —

небезопасный изъян: кричит особенность зрения; — «один глаз дальнозорок, другой близорук, один отдаляет, другой приближает, один телескоп, другой микроскоп». Деформации зрения (сквозь призму символических форм — идеалов) — искажения реалий: многоразличные гиперболы, трансформации пропорций, отношений, связей, уродование масштабов, объемов, контуров. С последующим дохождением до последней черты в поисках правды.

Демонизм всезнания и вседозволенности преобразования составляет специфический фон вырождения живых идей в догмы, революционности в терроризм, обихожения в на-

⁴⁰⁰ Гумилев Н. Жизнь стиха // Аполлон. 1910. № 7. С. 13.

623

силие. Становясь подпольными тварями, новоиспеченные лжепророки и инквизиторы — кроты истории — принимаются за вершение тлетворного дела всеобщего порабощения, угнетения.

Кому дано право распоряжаться судьбой человека, державы, нации и как именно? Книжным, просвещенным, рациональным, «регулярным», «новым», а на деле «подпольным» людям, которые сами никем и ничем не могут сделаться: ни злыми, ни добрыми, ни подлецами, ни честными, ни героями, ни насекомыми,⁴⁰¹этим стилизаторам, усвоителям трафаретов, становящимся постоянным источником горести? Высокопарным, самонадеянным ложно классическим фигурантам истории типа Николая II, Керенского, большевиков, перестройщиков, «чикагских мальчиков»?

Булгаковский Иешуа проблематизирует мнимое самодовольное могущество прокуратора, предлагая согласиться, что «перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил». Решивший судьбу мессии наперекор и вопреки Пилат тем не менее демонстрирует: идущая в ущерб жизни «политическая целесообразность», ведущая к пропасти «властная правда» побеждает, лишний раз подтверждая несопряженность линий рационального и экзистенциального мира.

Если не всем им вместе взятым, тогда — кому? Возможный ответ — обладателям доброй воли.

Определяемая моральным законом, выражающая внутреннее величие человека добрая воля означает способность поступать согласно нравственному идеалу, профессиональному долгу. Сколько в политической истории лиц, деятельность которых удовлетворяет основоположениям гуманитарно высокого? Махатма Ганди, Улоф Пальме, Мартин Лютер Кинг... Пересчитать — хватит пальцев.

⁴⁰¹ Достоевский Ф. М. Полн. Собр. соч. В 10 т. М., 1985. Т. 5. С. 100.

624

Пока стержнем существования является интерес, прагматическая позиция, личная склонность, предпочтение, до доброй воли как высшего регулятива политики далеко. На фоне засилья корыстных поведенческих фигур благоволения, благодеяния, благотворения, добродетель в обхождении, приятность в обществе — редкость. По всем этим причинам искомого синтеза вдохновения с совестью на пути «доброй воли» не достигается.

Целерациональное профессиональное действие.Насквозь рациональное должностное фактическое действие в реальности, свойственное просвещенной бюрократии. Такие понятия, как «чиновничество», «бюрократия», «администрация», используя

мысль Вебера, «обозначают для социологии, вообще говоря, категории определенного рода совместных действий людей, и задача социологии состоит... в том, чтобы свести их к «понятным» действиям, то есть без исключения к действиям отдельных 402

участников».

Сравнительное изучение с соответствующей детализацией,

персонификацией, индивидуализацией мотивации действий чиновничества представляло бы интересную задачу эмпирической социологии. С позиций принятых нами более широких установок, систем отсчета, замыкающихся не на частный, а на совокупный опыт (в первую очередь богатую российскую традицию), правомерно высказаться о значимости неких поведенческих определений не в отношении отдельных лиц, а в отношении общественных институтов. Допустимо, следовательно, обозреть «чиновничество», «бюрократию», «администрацию» суммарно и по существу и в качестве концептов, явлений наделить их правами гражданства.

Касание к миру реалистического (в методологическом смысле) позволяет учесть в модели целерационального профессионального действия идеальный случай. Действует ли управленческий штаб, реализуя легальное господство, формально рационально? Вебер полагал — да: бю-

⁴⁰²Weber M. Gesammelte Aufsatze zur Wissenschaftslehre. Tubingen, 1951. S. 415.

625

рократия технически выступает чистым типом компетентного легального господства. Он писал: «совокупность штаба управления... состоит из отдельных чиновников, которые: 1 ) лично свободны и подчиняются только деловому служебному долгу; 2) имеют устойчивую служебную иерархию; 3) имеют твердо

определенную служебную компетенцию; 4) работают в силу контракта... принципиально на основе свободного выбора; 5) в соответствии со специальной квалификацией; 6) вознаграждаются постоянными денежными окладами; 7) рассматривают свою службу как единственную или главную профессию; 8) предвидят свою карьеру; «повышение» или в соответствии со старшинством по службе, или в соответствии со способностями, независимо от суждения начальника; 9) работают в полном «отрыве от средств управления и без присвоения служебных мест; 10) подлежат строгой единой служебной дисциплине и контролю».⁴⁰³

Представляется, что модель машинерии управления,

бюрократической механизации и реалистична (в методологическом смысле), и утопична. Еще Гегель квалифицировал как крайний наив наделять чиновников привычкой «к всеобщим интересам, взглядам 404

и делам».

Идеалы разума, сердца, добродетели в чиновной среде, как правило, проявляются в виде «пустого чванства» (Гегель). Невзирая на «интересы дела», функционеры сообразуются с хорошо осознаваемыми «шкурными интересами».

Общечеловеческие ценности.Сам созидающий свою мечту, выступающий с умопостигаемой схемой истории Соловьев декларировал: «Благочестие, справедливость и милосердие, чуждые всякой зависти и всякому соперничеству, должны образовать устойчивую и нерасторжимую связь между тремя основными действующими силами социального и исторического человечества, между представителями его прошлого единства, его настоящей множественнос-

⁴⁰³ Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. В. 2. Koln-Berlin, 1964. S. 162-163.

⁴⁰⁴ Гегель Г. В. Φ. Цит. Соч. Т. 7. С. 319.

626

ти и его будущей целостности»; и далее: «Истинная будущность человечества, над которой... надлежит потрудиться, есть вселенское братство, исходящее от вселенского отчества через непрестанное и социальное сыновство».⁴⁰⁵Мир стал больше человека, но не стал общечеловеческим. Фаза экзальтации гуманитарного космополитизма пройдена. Очарованье предрассудков наднациональной идентичности изжито. К воссоединению народов на нравственной (не христианско-теократической, как полагал Соловьев) основе взывают ценности выживания, звучание призывно, высоконравственно императивы коэволюции человека и природы, достижения эковзаимодействия, экокоммуникации, ограничения национального партикуляризма, эгоизма, автономизма. Дефицит человечности, действительно, нетерпим в человеческом обществе, (к которому в настоящем мы продвинулись ближе, чем во времена Соловьева), однако материализации традиций добролюбия, милосердия, сострадания, ответственности перед будущим не просматривается. Препятствуют тому

— расчлененность человечества по национально­

государственному признаку: историческая общность, лишенная державно-географических пределов, — фикция. Формой

объединения людей, сознающих себя наследниками, т.е. имеющими историческое восприятие, несущими семена, переданные предками, является национальное государство — нация, — утрирующая частный национальный интерес существования (заблуждался Соловьев, полагая, будто, «церковь... осудит доктрину,

утверждающую, что нет ничего выше национальных интересов, это новое язычество, творящее себе из нации верховное божество...»⁴⁰⁶ Ничего подобного себе патриотично настроенная церковь не позволяет);

— дискордантность лиц, счастью которых, как говаривал Гоголь, мешает то природа, то рядом сто-

⁴⁰⁵ Соловьев В. С. Соч. в 2-х Т. Т. 2. М., 1989. С. 240.

⁴⁰⁶ Там же. С. 241.

627

ящий человек (глубоко симптоматична в данной связи мощная сюжетная линия, выдающая душевную болезнь за проявление нравственного здоровья. Про это — «Доктор Крупов», «Палата № 6», «Мастер и Маргарита». Ну, и так далее).

Самоотверженность.«Изменить жизнь» — далеко идущая формула Рембо, за которую хватались сюрреалисты, видевшие пользу от трудов, миром отвергаемых. Разбитые мечты, одиночество — амуниция генераторов идеалов, обычно видящих их воплощение, минуя технологическую оснастку. Не таковы подвижники, страдальцы, боговдохновенные пророки, по призванию и убеждению утверждающие верховную правду трудами мученическими, страстотерпческими, героическими.

Восхищение и тоска, страсть сбывающейся мечты, жажда преображения — в жертвенном жизнетворении форм, связанных с преисподней исканиях объяснений, касаниях к сферам таинственного. Невыразимая склонность пылать «упоительной жизнью огня» (Н.Гумилев), искать отважно испытаний пробуждает чувство восхождения на великие высота к предчувствуемо —

прозреваемому.

Свидетельства духа — не привилегия школы. До конца претерпевшие не только спасаются, но и спасают. В основе дедикации — чистой, честной обители благородства — духоподьемные, обнажающие меру подлинности человека акты выбора, превращающие случайное в себе в язык общего, стимулирущие становление смыслов, символов.

Какая сила удержит кровь пробитого сердца. Спокойно, высоко умны, назидательны сплачивающие в неприятии несправедливости, не безупречные в своей правоте, но бесконечно дорогие Дон­Кихоты.

Все имеет предел, самоотверженность не имеет предела, ведя за собой массы, которые «всегда следует за тем, кто, не обращая внимание ни на насмешки большинства, ни на преследования, твердо идет вперед, не опуская глаз с цели, которая видна, быть может, ему одному. Дон-Кихоты идут, падают, снова поднимаются и в конце концов

628

достигают».⁴⁰⁷Достигают, уча толерантности, не пытаясь утвердить свою исключительность.

Влияние Дон-Кихотов на двигающих историю лиц и глубоко и прочно. Однако, отмечая это, следует признать: они ставят свою многозначительную мечту на позднейшие скорее душевные, нежели политические обретения. Естественно, одно с другим связано, но не прямо. Вероятно, по этой причине роман Сервантеса адресован «неиспорченным», олицетворением коих, по его мысли, являются дети и мудрецы.

Право.В идеале норма, закон, императив, установление имеет статус природной зависимости. Семантическая эволюция здесь не выходит за пределы поведенческой традиции. Так, в средневековье, если замечали петуха, несущего яйца, его через суд приговаривали к казни посредством сожжения. Неестественное, необщезначимое, неправовое лишалось натурального существования, подобно чему лишалось социального существования преступное.

Подчеркиваем: закон природы и норма права пребывала в балансе, что практике социального общения позволяло формироваться немотетически. Вместе с тем, как во всяком глубоком вопросе, тут есть вариации и реализации. Следует с большой осторожностью относиться к движениям от идеальных состояний к реальным: зависимость поведения от норм права не узуальна. Во-первых, в обществе зачастую верховенствуют не законы, а призванные соблюдать их (или свои интересы) люди. Во- вторых, исполнение права обусловлено не кодексами, а правосознанием, дефицит которого во все времена очевиден. В- третьих, отсутствует ясная иерархия приоритетов прав и свобод в контексте велений, правоустановлений, управомочиваний, запрещений в системе «индивид — группа — общество». Что считать первостепенным из прав — права человека, этноса, нации (государства)? Располагаясь в коллизионной плос-

⁴⁰⁷ Кропоткин П. А. Цит. Соч. С. 389.

629

кости, вопрос, как минимум, не имеет общего решения, нагоняя шквал громких скандалов.

Ильин

Бессмысленно по-профессорски возмущаться безгарантийной статью обозренных практически-духовных комплексов, не уберегающих от удушья застенка в контуре «идеал — политика — насилие». Претерпевающий до конца, быть может, спасается, но как избежать «пре-терпения»? Достаточно ли святости, долга, добродетели, совести, достоинства для придания бытию «архитектонической стройности» (Федотов), непревращения истории в «растрепанную импровизацию» (Герцен)? Скорее всего, нет.

И герои могут быть смотрящими внутрь себя, «зажмурившимися». И мессий может не хватать для указания путей к спасению. (К чему тогда адепты, апостолы, гении?)

Множество разумных существ лишено доброй воли как основания поступать по моральному закону, общечеловеческому долгу («долг», кстати, специфицируется в привязке к эмпирическим обстояниям типа «долг перед...», «присяга на...», разваливая понятие «универсального долга»), обнаруживая не автономный, а гетерономный строй данных установлений, зависимость их от внешних, «легальных» обусловливаний.

Ближе к долгу — ближе к святости. Величаво спокойная жизнь по самоопределяемой нравственной воле — вещь диковинная, причудливая, странная. С одной стороны, жизнь может быть оправдана, если в ней есть место чуду. С другой стороны, жизнь исключает возможность чудес. Великомученики, жертвенники, страстотерпцы — не лицедеи истории; морально-политические герои трагедийны.

Внутренне, нормосообразно человек не приобщен к некоему «верному» образу действия; ему не дано знать его «должное». На пути высоких чувств, нравственной необходимости поступать так, а не иначе, оказывается вдруг нечто призрачное; какой-нибудь «комод» (Зощенко), «научно-обоснованная» вседозволенность,

политическая целесообразность «нашими мириться головами», говорить «одну правду», а не «всю правду».

630

Права, возможности, горизонты, личная ответственность человека — последнее, с чем считается власть. По этой причине исторического освобождения человечества в форме многозначительного перемещения из «царства законов» в «царство нравов», как предвещал Руссо, не последовало.

Однако достоинства человека определяются глубиною его души. Чему доверяет ни во что не верующий? Вечная тяга к «идеальному», вечное желание высшего, совершенного с новой силой обостряют вопрос: как творить историю, какими принципами в том руководствоваться?

В положении «перед лицом судьбы» высшей и последней целью человеческого разума в согласии с просвещенческими традициями заставлять жить то, что не существует, объявляется инкарнация идеала.

9.3.3