Интеллигенция и студенчество: авангард или союзник?

Интерес Маркузе, Миллса и других за­падных идеологов левого радикализма к интеллиген­ции непосредственно проистекал из пессимистиче­ской оценки ими революционной роли рабочего клас­са.

Борьба вокруг проблемы интеллигенции, развер­нувшаяся сейчас в буржуазной социологии, опре­деляется в конечном счете тем, что в современном капиталистическом обществе происходят процессы, накладывающие определенный отпечаток на его классовую структуру, функции социальных классов и групп и их роль в обществе. К числу этих процес­сов относятся: постепенное превращение науки в не­посредственную производительную силу; измене­ние соотношения между умственным и физическим трудом в процессе общественного производства; соз­дание своего рода «индустрии культуры», призван­ной осуществлять целенаправленное формирование сознания и психики. Происходит изменение положе­ния и роли интеллигенции, ее места в системе обще­ственного производства.

Функционируя в рамках промышленного обще­ства, интеллигенция (прежде всего гуманитарная)

раньше оставалась в массе своей непосредственно не втянутой в систему производства капитала. Такое положение обеспечивало ей относительную свободу, ту самую свободу, которая позволяла сочетать нерас- члененные в то время функции творца, хранителя и воспроизводителя знания (своего рода «память» об­щества) и «чувствилища» общества (своего рода об­щественную «совесть»). Последняя функция специ­ально подчеркивалась В. И. Лениным: «...интелли­генция потому и называется интеллигенцией, что всего сознательнее, всего решительнее и всего точнее отражает и выражает развитие классовых интересов и политических группировок во всем обществе» ^[88].

Стоя в стороне от индустриально организованного производства и в то же время являясь хозяином ору­дий своего труда, интеллигент был не отчужден от того индивидуально-кустарного производства, кото­рое составляло основное содержание его обществен­но полезной деятельности.

«В большинстве случаев,— отмечал К. Маркс, имея в виду научное и художественное творчество,— здесь дело ограничивается переходной к капитали­стическому производству формой, заключающейся в том, что люди, занятые различными видами науч­ного и художественного производства, ремесленники или же мастера своего дела, работают на совокуп­ный торговый капитал книготорговцев,— отношение, не имеющее ничего общего с капиталистическим спо­собом производства в собственном смысле слова и еще не подчиненное ему даже формально. То обстоя­тельство, что именно в этих переходных формах эксплуатация труда достигает наивысшей степени, нисколько не меняет существа дела» ^[89]. Тот факт, что

97

интеллигент мог быть безжалостно ограблен пред­принимателем, с которым в итоге вынужден был вступать в отношения купли — продажи; что его не- отчужденность не выходила за рамки индивидуаль­но-кустарного производства и моментально испаря­лась при вступлении в контакт с рынком; что его «свободная» деятельность в конечном счете опосред­ствовалась механизмом спроса — предложения на капиталистическом рынке товаров духовного произ­водства— все это обычно оставалось незамеченным интеллигентом. Характер эксплуатации интеллиген­та скрывал от последнего противоречивое положение его как «свободного художника» и эксплуатируемого работника. В этих условиях разрыв между состоя­нием сознания и бытия интеллигента не мог достичь такого критического уровня, который бы позволил массе работников умственного труда выступать про­тив господства капиталистических отношений.

Отсюда проистекало и типичное для интелли­гента чувство элитарной исключительности, порою бросавшее его — «во имя правды» —на баррикаду, но чаще всего делавшее значительную часть интел­лигенции «страшно далекой от народа» и толкавшее ее на снисходительное услужение «верхним де­сяти тысячам» и защиту существующей системы общественных отношений либо молчаливое приня­тие ее.

Эту ситуацию, характерную для XIX в., Маркузе догматически переносит на современное развитое буржуазное общество, подчас не замечая того, что сейчас в положении интеллигенции произошли серь­езные сдвиги.

Непосредственное вторжение науки в промыш­ленное производство, в сферу обслуживания, в орга­низацию административного делопроизводства по­требовало вовлечения в эти отрасли лиц, занятых умственным трудом. Недостаточность чисто эконо­мических рычагов воздействия на трудовую массу с целью поддержания существующих отношений гос­подства-подчинения привела к созданию разветвлен­ной «индустрии культуры» (реклама, пресса, кино, телевидение, радио, «массовая» литература и т. п.), организованной по новейшим образцам промышлен-

ного производства и обслуживаемой лицами, тради­ционно причисляемыми к интеллигенции. А это не могло не повлечь за собой не только «массовизации» некогда узкой прослойки интеллигенции и превра­щения ее во все разрастающуюся группу, но и внут­ренней дифференциации самой этой группы, измене­ния характера труда интеллигента.

«Неангажированный» художник, «вольно паря­щий над обществом», все более становится анахро­низмом, поскольку капиталистические отношения распространяются на те сферы труда, где прежде господствовали, по словам Маркса, «переходные к капиталистическому производству формы». Процесс превращения знания в непосредственную производи­тельную силу ведет к возрастанию социальной диф­ференциации интеллигенции: одна ее часть влива­ется в ряды буржуазии или непосредственно при­мыкает к ней, другая — значительно большая по объему — вовлекается непосредственно в сферу про­изводства прибавочной стоимости, подвергается экс­плуатации со стороны капиталистов и по своему по­ложению все более приближается к рабочему классу. Это относится прежде всего к интеллигенции, труд которой не только создает прибавочную стоимость, но вместе с тем в условиях идеологического мани­пулирования выступает как необходимая предпо­сылка производства прибавочной стоимости про­мышленным пролетариатом.

В этой ситуации интеллигент, переставший быть разновидностью кустаря-одиночки, лишившийся «орудий своего труда» и в конце концов утративший право распоряжения собственной деятельностью, объективно с точки зрения своего социального бы­тия приближается к положению рабочего класса. Из представителя узкой корпорации «свободных худож­ников» интеллигент становится рядовым служащим крупной капиталистической корпорации, наемным тружеником, работающим по строгому заказу, кото­рый подчас совершенно не отвечает его внутренним побуждениям, выполняющим узкие функции и совер­шенно утратившим привилегию контроля над созда­ваемым им продуктом. «Все это в значительной мере меняет отношение интеллигенции к капиталистиче-

скому строю, сближает ее интересы с интересами ра­бочего класса» ^[90].

Вместе с тем сближение интеллигента, вовлечен­ного в процесс производства капитала, по своему по­ложению с пролетариатом далеко не сразу находит адекватное отражение в сознании основной массы эксплуатируемых интеллектуалов. Размываемая как целое интеллигенция в значительной своей части (как та, которая по своему объективному бытию непосредственно примыкает к буржуазии, так и та, которая примыкает к пролетариату) продолжает мыслить категориями группового сознания. Отсюда и разрыв между реальным социальным бытием ин­теллигенции, приближающим ее к рабочему классу, и состоянием ее сознания, нередко отдаляющим ее от пролетариата.

Именно этот разрыв определяет противоречи­вость социального поведения этой части интеллиген­ции. Подпадая под непосредственную власть капи­тала, она выступает против системы капиталистиче­ских отношений, которая лишает ее традиционного «вольного» статуса, а вместе с ним и тех привилегий, которыми она располагала как группа, связанная с «переходной к капиталистическому производству формой». При этом объективно, хочет она этого или нет, ее действия далеко выходят за рамки «интелли­гентского недовольства» и сближаются с позицией рабочего класса, с его требованиями.

Вместе с тем разрыв между социальным бытием и состоянием сознания этой интеллигенции ограни­чивает в условиях буржуазного общества ее роль как

самостоятельной революционной силы, сужает клас­совое содержание ее требований, предостерегая от явно неверного вывода, будто «традиционный» про­мышленный пролетариат «полностью» и «оконча­тельно» передал свои революционные функции но­вым категориям эксплуатируемых тружеников.

Новые черты бытия интеллигенции развитого ка­питалистического общества во многом характерны и для нынешнего студенчества, как будущей интелли­генции. За последние годы студенчество как соци­альная группа претерпело существенные изменения.

Прежде всего бросается в глаза рост численности учащихся высшей школы (в два и более раз за по­следнее десятилетие). При этом кривая роста сту­денческой массы в большинстве стран продолжает идти вверх.

Но увеличение численности студенчества неиз­бежно влечет за собой изменение его качественных характеристик. Демократизируется состав студен­тов. Поскольку потребности в росте студенческой массы уже не могут быть удовлетворены за счет вы­ходцев из рядов буржуазии, правящему классу во­лей-неволей приходится приоткрывать двери уни­верситетов для представителей различных слоев и классов общества. Говоря о французских студентах, Жорж Коньо отмечал, что «они уже не являются, как это было прежде, почти исключительно выход­цами из крупнобуржуазного меньшинства. Правда, дети рабочих не составляют среди них высокого про­цента... Тем не менее большинство студентов явля­ются выходцами из средних слоев, мелкой и сред­ней буржуазии.

ников высшей школы, ибо потребность в высококва­лифицированной рабочей силе растет значительно быстрее, чем число вакантных «командных постов» во всех сферах материального и духовного производ­ства. В результате студенчество утрачивает некогда прочную связь с буржуазными слоями, из которых оно в основном рекрутировалось и куда снова воз­вращалось по окончании университета. Теперь мо­лодежь после завершения образования пополняет в той или иной мере все классы и слои, в том числе и ряды безработных.

Такая ситуация вызывает, как уже отмечалось ранее, у значительной части студенчества конфликт между «ожиданиями», связанными с прежним соци­альным статусом, и реальной перспективой, стоящей перед выпускниками высшей школы, конфликт, яв­ляющийся одной из причин «бунта» учащейся мо­лодежи.

Подобно «бунту» интеллигенции, «бунт» студен­чества выступает как отрицание ожидающего его наиболее вероятного существования, приближающего его к положению пролетария. Студент не может с полной гарантией ни стать буржуа, ни даже остаться буржуа, когда он таковым является, волею обстоя­тельств он должен превратиться в наемного работ­ника, но студент не желает такого превращения и потому выступает против этих обстоятельств. Прав­да, они не всегда идентифицируются им с системой капиталистических отношений, принимая порой бо­лее «узкое» выражение и вызывая протест против порядков в буржуазных университетах.

Бунтующее студенчество вопреки тому, что ут­верждают некоторые идеологи «новых левых», не является воплощением ни новой революционной си­лы, будто бы заменяющей рабочий класс ^[92], ни «нового

человека» — символа грядущего общества. Но оно воплощает и выражает некоторые тенденции общест­венного развития. Студенты вплоть до недавнего времени представляли собой сравнительно неболь­шую привилегированную корпорацию, имевшую свои четкие границы и в целом стоявшую в стороне от трудящихся классов. Общность группового бытия, зафиксированная в категории «студенчество», рас­пространялась не только на сравнительно короткий период жизни каждого из сменяющих друг друга по­колений, но и на сравнительно небольшую часть этих поколений, попадавшую на университетскую скамью. Сегодня в условиях расширения потока информации возрастает необходимость постоянного и системати­ческого обновления знания как условия функциони­рования современного производства и условия функ­ционирования трудящихся как производительной силы. Теперь каждое поколение, и притом во все возрастающей его части, будет вынуждено под не­посредственным давлением общественного производ­ства постоянно обновлять полученные ранее знания, снова и снова садясь за парту, т. е. превращаясь время от времени в «студентов». Поэтому уже се­годня «студенческие» потребности объективно начи­нают воспроизводить потребности широких слоев трудящихся развитого капиталистического общест­ва. В этом — революционная сторона студенческих выступлений и студенческих требований, которая создает объективные предпосылки для сближения студентов и рабочего класса, на необходимость ко­торого указывал Ф. Энгельс. «Пусть ваши усилия,— писал Энгельс в 1893 г., обращаясь к Междуна­родному конгрессу студентов-социалистов,— приве­дут к развитию среди студентов сознания того, что именно из их рядов должен выйти тот пролетариат

умственного труда, который призван плечом к плечу и в одних рядах со своими братьями рабочими, за­нятыми физическим трудом, сыграть значительную роль в надвигающейся революции» ^[93]. Энгельс связы­вает революционную роль студенчества (как буду­щей интеллигенции) с ролью знания, носителями ко­торого выступают интеллигенты, и подчеркивает не­разрывную связь освобождения труда с овладением культурой, как предпосылкой успешного осуществ­ления революции. «Буржуазным революциям прош­лого от университетов требовались только адвокаты, как лучшее сырье, из которого формировались их политические деятели; для освобождения рабочего класса понадобятся, кроме того, врачи, инженеры, химики, агрономы и другие специалисты, ибо дело идет о том, чтобы овладеть управлением не только политической машиной, но и всем общественным производством...» ^[94]

Конечно, процесс приобщения студенчества к ре­волюционному движению происходит сложными пу­тями: не только вследствие внутренней неоднородно­сти студенчества, но и в силу наличия разрыва ме­жду его сознанием и бытием. Рабочие нередко прояв­ляют недоверие к студентам, видя в них «папеньки­ных сынков», не вкусивших горького хлеба наемного рабства. Студенты же, в свою очередь, превращаясь в наемных тружеников, еще лишены пролетарского сознания. Устанавливая общность своей судьбы с судьбой наемного рабочего, студент начинает теснее связывать собственное освобождение с революцион­но-освободительным движением рабочего класса. И в этом, быть может, состоит один из самых приме­чательных сдвигов в его сознании. Но, связывая свою судьбу с рабочими и вместе с тем стремясь преодо­леть нежелательное для него «пролетарское положе­ние», в котором ему предстоит оказаться, студент (в лице своих идеологов) нередко ожидает от рабо­чего действий, согласующихся со своим собственным представлением о «революционном пролетариате». Это представление, однако, не является для него ни

результатом научного анализа тенденций развития пролетариата в современном обществе, ни даже вы­ражением некоего выношенного в его голове идеала пролетария. Для бунтующего студента идеалом ре­волюционера является сам бунтующий студент, как якобы «новый» и социально активный пролетарий. Поэтому все, что в политическом поведении рабо­чего класса не соответствует его собственной модели поведения, бунтующий студент отвергает не только как «нереволюционное», но даже как «непролетар­ское». Подобная ориентация леворадикального сту­денчества не может не препятствовать установлению его политического союза с рабочим классом. «Связь между движением интеллигенции и движением рабо­чего класса в собственном смысле слова,— отмечает Жорж Коньо,— является естественной и необходи­мой... студенческое движение имеет перспективы лишь в том случае, если оно врастет, разумеется со­храняя определенную степень самостоятельности, в общую стратегию классовой борьбы при гегемонии рабочего класса; иначе говоря, оно не должно счи­тать себя заменой авангардной рабочей партии, оно не может и не должно играть раскольническую роль и противопоставлять себя рабочему движению, ибо в этом случае оно будет играть на руку капиталисти­ческой системе» ¹.

Маркузе не случайно считает проблему «агента исторического действия» «отложенной» и в конечном счете оценивает роль интеллигенции и студенчества столь же пессимистически, как и роль рабочего клас­са. Иной вывод и невозможен, если не видеть, что в современных условиях «агент исторического дей­ствия» включает все непосредственно эксплуатируе­мые капиталом социальные группы, ядром которых выступает промышленный пролетариат.

Рост антикапиталистической активности опреде­ленной части интеллигенции и студенчества в разви­тых капиталистических странах вовсе не свидетель­ствует о том, что в историческом плане они вы­тесняют, заменяют рабочий класс. Напротив, эта активность служит новым подтверждением углубле­

ния противоречий между капиталом и трудом. Исто­рический опыт подтверждает, что «в цитаделях ка­питализма рабочий класс... является главной движу­щей и мобилизующей силой революционной борьбы, всего демократического антиимпериалистического движения»^[95]. Как отмечалось XXIV съездом КПСС, рабочий класс, выступая ныне в качестве ведущей силы в антимонополистической борьбе, «все больше становится центром притяжения всех трудящихся слоев населения. Крупные выступления рабочего класса, трудящихся масс являются предвестниками новых классовых боев, которые могут привести к фундаментальным общественным преобразованиям, к установлению власти рабочего класса в союзе с другими слоями трудящихся» ^[96].

3.