§ 3. Логическое место философии софистов

Софистика — явление довольно сложное и не однозначное. Будучи объ­ективным выражением назревающего общего кризиса древнегреческого этно­са и его частного интеллектуального проявления, софистика содержала в себе ряд едва ли не взаимоисключающих черт.

Во-первых, важным достижением софистики было обнаружение того, что изучаемая реальность оказывается составленной их двух взаимоисклю­чающих сфер - природного и искусственного. Эта дилемма весьма знамена­тельна, хотя и осознавалась ими несколько искаженно. До софистов челове­ческая разумность и все, что с нею связано, понимались как форма природно­го бытия, как продолжение природы. Ничего специфического, принципиаль­но неприродного в человеке не усматривалось. Человек был животным, оду­шевленным природным существом, обладающим, как это бывает с каждым видом животных, каким-то специфическим свойством, у человека - это спо­собность к речи, которая тоже ничего неприродного в себе не заключала. Так было до софистов. Софисты же усмотрели в речи именно неприродные чер-

227 ты, поняли её и связанное с ней мышление как искусство. Ума и речи в при­роде нет (их наличия в природе не смогли доказать и «физики»), они сущест­вуют только в человеческом мышлении и в продуктах его деятельности - в законах общества, в праве, морали, религии, языке и т.п.

Во-вторых, софисты небывалое после элейцев внимание привлекли к слову и речи. Они впервые обратили внимание на продуктивную способность речи (мышления), могущую создавать представления, которым ничто в при­роде не соответствует - представления о богах, о справедливости, о «едином» и т.д. При этом важнейшей их отличительной чертой является то, что они ис­следовали слово не столько само по себе, сколько в связи с практической дея­тельностью человека¹.

Изучая практическую деятельность, софисты впервые продемонстриро­вали властные способности слова и ума (чего не мог найти Анаксагор), они показали его творцом и повелителем, правда, всего лишь искусственных ве­щей и человеческих поступков. Сами того не ведая, они этим готовили почву для онтологизации в будущем ума и речи.

Внимание к слову, пусть даже косвенное и скандальное, существенно изменило направление течения философской мысли. Используя речь как ору­дие достижения своих целей, философы волей-неволей должны были уделить теперь большое внимание специфически человеческим, т. е. словесно-разумным формам деятельности человека. А отсюда, от слова, открывалась

¹Сказать, что софисты переориентировали философию с изучения природы на исследование человека, значит выразится правильно, но не точно; ядром этого интереса к человеку были ум и слово, поэтому более точно можно было бы сказать так, что софисты «развернули» философию от природы не просто к человеку, а именно к слову и построенной на нем деятельности.

228 прямая дорога к учению об идеях.

Как бы ни относился современный исследователь к софистам (здесь к числу софистов причисляются в том числе Сократ и сократики), к их манере философствовать, к их нравственным представлениям и т.п., он все-таки дол­жен признать высокое значение философии софистов и её необходимое место в логике развития мысли. Правда, софистика есть выражение кризиса натур­философии, даже просто существование (способ существования) философии в состоянии её кризиса; но при этом софистика представляла собой исследо­вание как раз именно того объекта, непроясненность которого ввела филосо­фию в состояние кризиса, а отсутствие исследования которого не позволило бы философии выйти из кризиса. Если оставить без внимания нюансы и част­ности, коими можно было бы разнообразить объект исследования софистов, если выделить в сфере их интересов самое существенное, то вполне можно остановить свою мысль на том, что софисты изучали человеческую практиче­скую деятельность, ее начала и элементы.

Самой логикой развития философии, её кризисом именно человеческая деятельность была вытолкнута на роль преимущественного объекта исследо­вания. «Физика» изучала природу, но заметила в ней деятельность человека -мысль. Найдя в мышлении множество достоинств, философия попыталась внести формы мыслительной деятельности в природу, сочтя логичным ус­мотреть в природе то, что нашла в деятельности. Отвлеченная мысль и при­рода - чувственно воспринимаемая реальность - показали себя как принци­пиально различные сферы, живущие каждая по своим законам и совершенно не пересекающиеся друг с другом. Таким было положение дел в элейской школе.

Желание «младших физиков» все-таки определить формы единства мыс­лительной деятельности и природы, втянули «физику» в логический процесс, оказавшийся для неё разрушительным. Неумение «физики» построить еди­ную непротиворечивую модель космического целого, вытолкнула как раз именно деятельность на роль основного виновника неудачи.

229 влеченного мышления, практикуемую «физиками», заподозрили в иллюзор­ности. «Одно», «истину» и подобные им представления было логично в этой ситуации представить в виде иллюзорных, вводящих человека в заблуждение. Между исследователем и его объектом оказалась стоящей деятельность, ко­торую подозревали в неадекватности объекту изучения и в искусственном создании того, чего в самой природе нет. Стремление руководствоваться дос­товерностью знаний подталкивало мыслителей к тому, чтобы не использовать мышление для познания природы, поскольку имеется риск, что оно произве­дет то, чего в природе нет (одно, космический ум, божество и т.п. иллюзор­ные представления), но выдаст это за природное. В этой ситуации природой логично считать то, что остается в ней после вычитания из неё продуктов мышления, т.е. только чувственно воспринимаемое содержание, причем, его следует понимать именно таким, каким оно дано в непосредственном чувст­венном восприятии.

Оставив природу без специального и глубокого рассмотрения и потеряв интерес к высокой теории, софисты перенесли свое внимание в область прак­тических действий, приобретающих в силу известных социально-политических процессов крайне высокую значимость. Место преимущест­венного объекта исследования сама собой занимает деятельность, причем, что очень важно, не теоретическая, лучше сказать, не столько теоретическая, сколько практическая¹. Выяснилось в процессе её рассмотрения, что деятель­ность имеет свою структуру, которая включает в себя цель (благо), исходную мотивацию и средства достижения цели. Внутрисофистическая полемика Со­крата и остальных софистов показала, что содержание деятельности зависит далеко не в последнюю очередь от речи и мышления, точнее, от того, на­сколько правильно человек ими пользуется.

Хотя софисты (прежде всего, Сократ) и не разработали механизм взаи­модействия отвлеченного мышления и чувственно воспринимаемого, они все-таки выявили наличие целесообразного единства между телом и умом.

Это важно как раз именно потому, что непосредственное взаимодействие мышления и чувственного восприятия происходит не в теоретической, а именно в практической деятельности, которая совершенно не рассматривалась «физиками».

230 нельзя упрекать в том, что они только выявили указанное единство, но не ис­следовали его досконально. В рамках софистической философии деятель­ность была изучена настолько полно, насколько в этом имелась потребность у самой философии, т.е. насколько философии требовалось уяснить себе этот вопрос¹ для того, чтобы двигаться дальше и применить полученное в софис­тике к продолжению исследования космоса. Более того, софисты и не могли, оставаясь софистами, изучить механизмы взаимодействия отвлеченного мышления и чувственно воспринимаемого, потому что для этих целей требо­валось вновь развернуть исследование природы, возвратиться к физической проблематике и отказаться от софистических установок.

То, что софисты сконцентрировались преимущественно на практической деятельности, было очень важным для философии и давало ей шанс разо­браться с тем, что представляло для неё трудное в теоретическом отношении обстоятельство. Рассматривая в границах «физического» подхода космос, фи­лософия стремилась понять непосредственный, т.е. практический характер связи отвлеченного мышления и чувственно воспринимаемого², но безуспеш­но. Тогда самой логикой развития философии ей дается (хочется сказать -подсовывается) для изучения именно тот объект, в котором отвлеченная мысль существует в единстве и взаимодействии с чувственно воспринимае­мым - практическая деятельность человека. Эта последняя свидетельствует о себе, что непосредственное единство отвлеченного мышления и чувственно воспринимаемого не только возможно, но вполне реально и даже очевидно. Более того, полемика софистов показала, что человек лишь тогда достигает точности, последовательности в своих практических действиях, когда он ру­ководствуется точным и однозначным средством определения своей цели, т.е.

Речь идет о структуре человеческой деятельности, о местоположении в ней и о взаимодействии друг с другом отвлеченного мышления и чувственно воспринимаемого.

²Упорядочивающая деятельность ума в анаксагоровской модели есть не теоретическая, а именно прак­тическая его деятельность.

231

Таким образом, философия движется основательно: не усмотрев непо­средственного единства отвлеченного мышления и чувственно воспринимае­мого в космосе, она привлекла к рассмотрению такой объект, в котором ука­занные мышление и чувственно воспринимаемое находятся в непосредствен­ном и очевидном единстве. Сократ это, кажется, очень хорошо понимал, за­метив, что, не будучи в силах исследовать процесс взаимодействия космиче­ского ума с космическим телом, он перенес исследование от оригинала к упо­доблению. С правильностью такого решения непременно нужно согласиться, подчеркнув лишь, что таким образом поступил не только Сократ, но и вся философия, точнее, сама философия, приняв форму софистики.

Тот, кто пожелал бы вернуться к «физике», не мог игнорировать сделан­ное софистами, ибо они предоставили ту самую очевидную для изучения взаимодействия отвлеченного мышления и чувственного восприятия модель микрокосма, которая является ключом к пониманию отношений между кос­мическим умом и космическим телом. Не учитывать наработок софистов и при этом возвращаться к «физике» - значит вернуться на дософистические позиции, что является мало привлекательным, ибо ставит исследователя в по­ложение, отталкиваясь от которого ему предстоит пройти уже однажды прой­денным путем кризиса и разочарований. В свою очередь использование для нужд «физики» того, что сделали софисты, означало необходимость встраи­вания деятельности в структуру универсума. Причем, сделать это следовало так, чтобы не вступать в противоречие с требованиями отвлеченного мышле­ния и его логики. Деятельность уже нельзя было игнорировать, ей надлежало найти достойное её место, т.е. её нужно было сделать или необходимым про­дуктом природы, или же её (природы) началом, поменяв, таким образом, при­роду и искусство местами в сравнении с тем положением, в котором они на­ходились у софистов.

Представления софистов являлись поворотным пунктом в развитии фи­лософии. Следующая за софистами философия, которая подвергнет отрица­нию софистику, постарается онтологизировать ум и слово, т.е. искусство; эта будущая философия сделает то, против чего категорически стали бы возра-

232 жать сами софисты - она искусство превратит в основание и начало естест­венного. Такое переворачивание отношений между искусственным и естест­венным позволит, наконец, найти способ представить ум и слово в качестве создателя и управителя космоса.

Итак, можно утверждать, что историческое предназначение софистики состояло в том, чтобы сделать предметом рассмотрения практическую дея­тельность человека, в рамках которой происходит реальное непосредственное взаимодействие отвлеченного мышления и чувственно воспринимаемого. Нельзя сказать, что они исследовали деятельность глубоко, но необходимо отметить, что они поняли её как проблему и как объект исследования, они указали то место, где следует искать ответ на вопрос, поставленный «физи­кой».

Преимущественным предметом исследования софистов стала деятель­ность, начала которой они пытались изучать. Деятельность устроена не так, как устроены природные вещи, какими они виделись «физикам» и софистам. Сфера человеческой деятельности обнаружила начала, отсутствующие, по представлениям «физиков» и софистов, в природе. Объективно всей филосо­фией, включая софистическую, было обнаружено две сферы - природа и че­ловеческая деятельность, которые имеют разные начала и разные (даже про­тивоположные) законы функционирования. К параллельности в отношениях между отвлеченным мышлением и чувственным восприятием добавилась не­кая параллельность в отношениях между началами природных вещей и дея­тельности. Будущая философия, которая поставит перед собой цель выявить единство между указанными сферами, окажется перед неизбежностью объе­динить отвлеченное мышление и чувственное восприятие на уровне единых начал природных вещей и человеческой деятельности.

То, что софисты исследовательски относились прежде всего к деятельно­сти, несколько упуская из своего внимания природу, не означает, что они сформировали новую исследовательскую «деятельностную» парадигму, бо­лее пригодную для изучения деятельности, чем природы. Скрупулезный ана­лиз деятельности и ее начал способен был и фактически привел к формирова-

233 нию новой «деятельностной» парадигмы, но софисты были только в начале этого пути. Переключив внимание на новый в сравнении с природой пред­мет, они в большинстве случаев подходили к его анализу с позиции старой «физической» программы - например, трактовали целевую форму причинно­сти с позиции «стихийной» парадигмы, рассудочно, внешним образом проти­вопоставляли природу и искусственное мышление. Даже Сократ, который хо­тел представить умозрительные цели в качестве внутренних для человеческой деятельности, не смог этого сделать. Его отвлеченные понятия, тяготеющие к предельно простым абстракциям, так и остались вне конкретной чувственной деятельности.