Оракулы и пророки

В числе первых толкователей, положивших начало искусству истолкования, были оракулы. Трудно было бы обойти их значение при всяком сколько-нибудь под­робном и глубоком изложении греческой религии.

В эпоху античности самыми почитаемыми были два святилища: додонское и дельфийское. К этим ораку­лам в трудных обстоятельствах обращались не только люди по своим личным делам, но и целые государства в целях политических. Уже Гомер знает оракул додонс- кий, где его пророки-жрецы «Ног не моют себе и спят

на земле обнаженной»-², а также «храм Аполлона мета­теля стрел на Пифоне скалистом»²⁸. Именно сюда пе­ред Троянской войной приходит вождь всех ахейцев Агамемнон²⁹.

Другие источники, в частности Геродот, сообща­ют, что святилище в Додоне (в северо-западной части Греции) принадлежало «Зевсу Пеласгийскому» и его супруге Рее-Земле; а еще в более глубокой древности на этом месте, по преданию, рос огромный дуб, где заклинатели вопрошали какое-то божество пеласгов³⁰. Греки не уничтожили это святилище, по-видимому, веря, что их общий предок, которого они называли Диемпатером или Зевсом-отцом, также заговорит с ними из темной, таинственной сени ветвей³¹. Они с благого­вением прислушивались к стуку костяшек на конце плети, повешенной над медным котлом. Ветер трепал плеть, и ее стук вешал о будущем³². Тайными знаками было насыщено все вокруг. И то, что первые формы прорицания имеют непосредственное отношение к ма­гии и восходят к эпохе, когда использование знаков и их примитивный способ интерпретации был первым проявлением ума — об этом знает уже Сократ: «Расска­зывали же жрецы Зевса Додонского, что слова дуба были первыми прорицаниями.

В религиозном сознании греков священность оп­ределенных мест и предметов, например, древнейших зооморфных символов, а также само понятие святости ассоциировалось с проявлением определенной направ­ляющей силы. Когда эту силу проявляли конкретные личности, то их слова и изречения облекались смыслом и божественной мудростью, несли в себе эту священ­

ную силу слова. Выразить святость можно было только через действие (потому что священнодействием снима­ется обыденность), соблюдая правила и нормы, не на­рушая строгую последовательность обряда и демонст­рируя ритуал как таинство.

Например, вода приобретала силу святости только при определенных условиях. Так, первоначально исполь­зованная для тушения жертвенного огня и собранная затем в сосуд, она считалась святой водой. Эта святая вода использовалась при совершении оракулом обряда очищения, предшествовавшего прорицанию, когда ора­кул и его помощники посредством омовения рук свя­той водой приобретали тем самым культовую чистоту. К слову замечу, что отношение к воде регламентирова­ло даже взаимоотношения людей. В частности, греки были уверены, что между людьми, берущими святую воду из одной и той же чаши, возникает обязанность взаимной помощи. Отголоски этой древней традиции имеют различные интерпретации, получившие рас­пространение в европейской среде — от дружественно­го приглашения перейти на «ты», до мистического — как наикратчайшего способа «узнать чужие мысли».

Первоначально (и повсеместно) считалось, что осо­бой жизненной и священной силой были наделены толь­ко предки (вожди), а также мифические герои, что обус­ловило магическую практику общения с ними. Видоиз­мененная и преобразованная преемственность этой традиции, проявила себя в принципе отбора лиц, про­фессионально занимающихся прорицаниями, а также в выборе используемых приемов и способов прорицания.

ственно от главного бога Олимпа — от Зевса. Тем са­мым Оракул в Додоне рассматривался как посредник, отмеченный божественным даром прорицания, но ни­когда как воплощенное божество — сам Зевс или его наместник на Земле.

Каждый человек мог обратиться к Оракулу и найти подсказку или помощь в решении своей частной про­блемы. Круг проблем и характер вопросов мог быть са­мым разнообразным, например: «Что мне делать со сво­им имуществом?»; «Правда ли, что мой младший сын не мой?» или «Кто украл мою овцу?» и т.д. Поэтому каждый ответ и каждое пророчество было уникальным и индивидуально направленным. Не существовало ни­какой догматики и пророческой демагогии, которая выс­вобождала бы веру людей из их магически мотивиро­ванной традиционной сферы. Поэтому оракул регла­ментировал сообщество или подталкивал к выбору индивида, но в границах одной единственной пробле­мы или в рамках заданного ему вопроса.

Еще более интересную картину истоков происхож­дения священной силы прорицания мы обнаруживаем, обращаясь к различным источникам и материалам ис­следований, посвященных дельфийскому оракулу. Ав­торы, жившие раньше 3 в. до н.э., из числа тех, кто много рассказывает о Дельфах: Эсхил, Еврипид, Пин­дар, Геродот — все они прекрасно знали святилище.

Оракул Аполлона в Дельфах (на склоне горы Пар­нас) первоначально был посвящен Богине Матери Земле (Гее), и только позднее перешел к Аполлону. Традици­онное представление о существовании священной пе­щеры как того места, где можно получить пророчество, восходит к мифу о битве Аполлона со змеем Пифоном, жившим в этой пещере. Поэтому жриц дельфийского оракула называли «пифиями», а со временем, вместе с потерей своего семантического значения, слово «пифия» становится именем собственным.

ние имеет свое объяснение. Оно происходит в силу того, что имена могущественных существ начинают обозна­чать божественную силу или процесс, выходящий за пределы повседневности, на основании которого миф, в частности миф о Пифоне, приобретает право превра­щать определение бога в личное имя обожествленных героев. Вероятно, поэтому в Дельфах медиумом тради­ционно была женщина в возрасте после пятидесяти лет, известная как пифия, которая жила отдельно от мужа и носила девичью одежду.

Для совершения таинства прорицания обычно были необходимы pelanos(ритуальный пирог), а также жерт­воприношение животного для поддержания жестких физических стандартов таинства. Интересно отметить, что архаический ритуал жертвоприношения — это один из наиболее устойчивых ритуалов, который имеет свой глубинный смысл. Он состоит в следующем: убийство и совместное поедание мяса жертвенных животных, когда духи и боги приглашаются для участия в трапезе, предполагает вместе с этим, что ко всем участникам трапезы переходит душа одного и того же животного. Это делает людей — участников совместной трапезы ближе друг к другу. Более того, сакральный замысел совместной трапезы состоит в том, чтобы осознать дру­гого человека как близкого, особенно родственного себе (и наоборот). Поэтому практически у всех народов при­глашение к совместной трапезе является обязательным условием социализации, а пренебрежение или слабо мотивированный отказ кого-то от участия в совмест­ной трапезе рассматривается как дурной знак или даже «дурной тон».

В процедуре, предшествующей прорицанию, сим­волизм жертвоприношения очевиден. Смысл его состоит в получении дополнительной силы и той особой ду­шевной близости с вопрошателем (клиентом), которая должна облегчить условие получения оракулом знания

правильного решения проблемы. Для мышления, опе­рирующего, преимущественно, мифологическими об­разами, простыми понятиями или символами, большое значение приобретают аналогии в их наиболее действен­ной форме — в форме уподобления.

Прежде чем взойти на треножник, она сжигала на алтаре лавровые листья и ячменную муку. Пифия уса­живалась на треножник, увенчанная лавровым венком. Возможно, она жевала листья лавра, священного дере­ва Аполлона в Дельфах. Достигнув необходимого со­стояния возбуждения (или транса), она должна была

говорить — разумно или бессвязно. Ее слова, простые и ясные, но, порой, в высшей степени не однозначные, тем не менее, не записывались вопрошателем непос­редственно. Вместо этого они истолковывались и запи­сывались священниками — жрецами, а затем только про­читывались вопрошателю и комментировались.

Плутарх, который долгое время жил в Дельфах, сам был жрецом в святилище Аполлона и поэтому присут­ствовал на многих оракульных заседаниях, свидетель­ствует, что только жрец-профет председательствовал на мантическом заседании в Дельфах, уточнял проблему, корректировал и озвучивал вопрос, обращенный к пи­фии, сообщал ответ и разъяснял его смысл.

Мудрая простота и живая лаконичность пророчес­ких изречений оракулов иногда придавала им статус пословиц. Так, пословица: «Для тех, кто щедро отда­ет» — зародилась в Великой Греции (Южная Италия), где Пифагор учил о совместном владении имуществом. Однако сама эта идея восходит непосредственно к выс­казыванию оракула. Дело в том, что когда халкидяне с Евбеи послали в Дельфы дары Аполлону и Артемиде и вопросили там, поровну ли будут разделены приноше­ния, пифия ответила: «У друзей все общее». Именно этот принцип Пифагор положил в основу своего учения³⁴.

Несомненно, дельфийский оракул оказал на древ­них мыслителей гораздо больше влияния, чем обычно думают. И все же, что дал оракул Аполлона греческой

мысли, в том числе, религиозной греческой мысли? По- видимому, некоторое общее впечатление здравого смысла от размеренной уравновешенности вопросов и ответов, а главное — гибкость формулировок, достаточная для того, чтобы факты не опровергали их никогда. Из здра­вого смысла в сочетании с атмосферой места постепен­но сложился также образ бога, выразившийся в мифе Аполлона, очищающегося от убийства Пифона. Бесспор­но, этот образ господствует над греческим идеалом; он связан с образом бога чистого света и гармонии без вся­ких излишеств, с образом бога указывающего: познай самого себя. По мере того, как этот бог возвышается и очищается, он отделяется от личности пифийского Аполлона, сохраняя и воспринимая затем уже в хрис­тианстве, поэтический стержень символического истол­кования этого первоначального образа.

В атмосфере классической Греции дельфийская пифия представляется уже только пережитком. И все то, что было связано с выражением божественного сло­ва, в эллинском мире имело отношение к людям, кото­рых называли «пророками». Под пророком стали пони­мать не того, кто предсказывает, а того, кто говорит за некое божество. Такого значения греки не приписыва­ли пророчеству никогда. «Только семиты, — пишет Луи Буйе, — оказались в состоянии развить это понятие вместе с общим развитием своей культуры. Напротив, греческая культура, со своим откровенным рационализ­мом, как будто расплатилась со своим откровением пророков, которые существовали в Элладе при ее воз­никновении, как у всех нарождающихся народов»³⁵.