Легенда о Великом Инквизиторе Ф.М. Достоевского

Задумаемся: что мы — просвещенные люди XX в. можем сказать о таких религиозных феноменах, как первородный грех, искупление, пре­ображение. Все эти истории оказались переформулированными нами так, что попали под морально-юридические нормы.

Кьеркегор был одним из первых, кто восстал против рационалисти­ческой и моралистической интерпретации религии. На примере рекон­струкции легенды об Аврааме и Исааке он показал, что вера выходит за ординар социума и требует безмерного. В работах российских филосо­фов Соловьева, Несмелова, Трубецкого, Франка, Бердяева также были предприняты попытки преодоления социальных противоречий на осно­ве духовных практик.

Рассмотрим для примера бунт Достоевского и критику христианс­кой морали Ницше. «Легенда о Великом Инквизиторе» поражает тем, что в ней отрицается не Бог, а мир Божий. Тварь не отрицает Творца, она отрицает его творение и тем самым самое себя, остро переживая разлад замысла творения с тем, как она фактически сотворена. «Я дол­жен сделать одно признание, — говорит Иван Карамазов. — Я никогда не мог понять, как можно любить своих ближних».

жгут руку убийцы. «Выражаются иногда про зверскую жестокость чело­века, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть жесток так, как человек... Человек в жестокость свою влагает какую-то утонченность, тайное и наслаждающееся злорадство». Все эти рассказы о насилии и убийствах, совершаемых людьми, приво­дят Ивана к выводу: «Я думаю, что если дьявол не существует и, стало быть, создал его человек, — то создал он его по своему образу и подо­бию». После истории о том, как крепостной мальчик ушиб лапу собаке барина и был затравлен собаками, Иван спрашивает брата, что бы он сделал, и Алеша ответил: расстрелял бы. Затем он поправляется, ибо это несовместимо с христианским прощением. Но Иван продолжает тему и говорит о необходимости страданий и отсутствии виновных. Он вос­клицает: «Что мне в том, что виновных нет и что я это знаю, — мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя». И далее знаменитая фраза о том, что он не желает быть навозом для будущих поколений и желает сам присутствовать при акте прощения, когда «зарезанный встанет и об­нимется с убившим его». Но даже если бы он узнал, зачем все это было, и увидел своими глазами прощение, то не принял бы его. «Когда мать обнимется с мучителем, растерзавшим псами сына ее, и все трое возгла­сят со слезами: прав Ты, Господи,... Но вот этого-то я и не могу при­нять». Иван отказывается от «гармонии», ибо слезы ребенка остались неискупленными. Такая гармония требует слишком высокой цены — отказа от мщения, и Иван не в силах ее заплатить, поэтому «возвращает билет» на вход в рай заранее. Это бунт.

Не отрицая Бога, не сомневаясь в конечном воздаянии за муки, Иван не принимает ни Божьего царства, ни воздаяния.

Религия дает высший синтез, то, что Ницше называл Смыслом. Зная его, легче переносить жизнь в частностях. Религия дает три опорные точки восстановления смысла, которому постоянно угрожают страда­ния и муки людей. Грехопадение объясняет наказание и примеряет со страданием. Искупление дает надежду на спасение. Воскресение и страшный суд дают веру в окончательную победу правды. Пока есть эти точки, человек будет жить и возрождаться. Смерть, мучения, труд, не­справедливость и обиды — все это переносимо, если есть вера. Но без

них, даже при наличии благоприятных условий, человек погибнет или выродится. Таким образом, Достоевский понимал смерть Бога как са­мое ужасное несчастье: «Если Бога нет, то все позволено». Почему же тогда сам Достоевский сотрясает эти устои? Достоевский расшатывает веру в Бога тем, что пытается вернуть человеку право на справедли­вость. Чувство справедливости, возможно, самое древнее и одновремен­но самое близкое и достоверное для человека. Именно на его основе и одновременно для ограничения и контроля за ним, собственно, и сфор­мировалось понятие христианского Бога — заступника слабых и оби­женных и одновременно строгого судьи, берущего на себя право осуще­ствлять акт справедливого возмездия.

Справедливым является только Бог, а человек должен смиренно тер­петь и переносить несправедливость, надеясь на будущее возмездие со стороны Бога. Но от чувства справедливости нельзя избавиться. В нем есть что-то мистическое. Именно оно восстает против божьего мира, который не удовлетворяет критерию справедливости, и человек отказы­вается от этого мира. Но что будет? И. Волгин в своей книге «После­дний год жизни Достоевского» на основе анализа различных архивных материалов выдвинул предположение, что писатель хотел сделать Але­шу в последней незаконченной части «Братьев Карамазовых» не мона­хом, а революционером-террористом.

Розанов пытается возразить Достоевскому, используя психоанали­тический аргумент: всякий раз, когда страдание слишком велико, в душе пробуждается стремление не расставаться с ним. Незаслуженное стра­дание вызывает особое наслаждение. Поэтому человек предпочитает остаться неотомщенным и страдать, ибо отомстив сам или приняв воз­мездие, человек вновь утратит смысл, окажется перед лицом выбора, а этот выбор приведет к такому действию, как преступление Раскольни­кова. Именно поэтому чтобы парализовать желание отмщения, Роза­нов пытается спасти идеи первородного греха в отношении невинных детей: беспорочность и невинность детей явление кажущееся, на са­

мом деле в них скрыта порочность отцов. Страдание имеет очищаю­щее значение: мы несем в себе множество грехов и ощущение их тяго­тит нас, поэтому нам нужно и мы ждем страдания, чтобы искупить греховность. По мнению Розанова, Достоевский абсолютизировал стра­дания детей. Он считал виновником их страданий Бога. Кто же может искупить это? С таким вопросом мы переходим, собственно, к самой Легенде, где Достоевский подвергает сомнению евангельскую часть Христианства.

Смысл возражения Достоевского состоит в том, что никакого искуп­ления не было, была лишь ошибка, и религия держится на этом обмане. Более того, человеку необходим этот обман, чтобы жить на земле. «Ле­генда» переносит читателя в XVI столетие, когда разгорелась борьба меж­ду различными религиозными идеологиями. На землю возвращается Спаситель, вероятно, с целью инспектировать результаты распростра­нения своего учения, и все узнают Его, ибо по-прежнему ждут от него облегчения страданий.

Можно отметить существенное отличие «Записок из подполья» и «Легенды». В «Записках» речь идет об «активном нигилисте» — ретро­градном господине, который, глядя на вырождающийся мир порядка и обмена, мир скучный и рациональный, говорит: « А что, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу ногой?» В «Легенде» человечес­кий мир изображается уже не как удобный хрустальный дворец, выст­роенный по последнему слову науки, а как юдоль скорби, где и сами бунтовщики измучены страданиями до предела.

Достоевский протестует против религиозного мифа. Он пытается вос­становить те три искушения Дьявола, которым был подвергнут Спаси­тель в пустыне: 1) Преврати камни в хлеб (на что Сын Божий ответил: не хлебом единым сыт человек). 2) Прыгни с крыши Храма, и пусть Бог спа­сет тебя (на что Христос ответил: не искушай Господа Бога твоего). 3) От­кажись от Бога, поклонись Дьяволу и получишь власть над миром (на это Спаситель ответил: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему Единому слу­жи).

И в самом деле, нужда и горе, голод и холод стали движущими сила­ми европейских революций. Голодная толпа — вот кто выступил на аре­ну истории. Хлебные бунты перечеркнули надежды религиозных утопи­стов на веру в Бога. Как же можно управлять коллективным телом толпы, если надежды на разум и веру не помогают? Деятели Французской ре­волюции пытались управлять им гильотинами и митингами. На самом деле победил культ государства и машины, способных утолить вековеч­ный голод. Достоевский пользуется языком «Откровения» для описания эпохи прогресса как власти Зверя на земле. Инквизитор говорит: нет ни преступления, ни греха, а есть только голодные. Накорми и тогда спра­шивай с них добродетели... Ты знал, Ты не мог не знать эту основную тайну природы человеческой; но Ты отверг единственное абсолютное знамя, которое предлагалось Тебе, чтобы заставить всех преклониться перед Тобою бесспорно, — знамя хлеба земного, и отверг во имя свобо­ды хлеба небесного... Говорю Тебе, что нет у человека заботы мучитель­нее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с кото­рым это несчастное существо рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть... Вместо того чтобы овладеть свобо­дой людей, Ты увеличил им ее еще больше... Нет ничего обольститель­нее для человека, как свобода совести, но нет ничего и мучительнее. Человек отвергает идею Бога, поскольку он стоит перед неразрешимы­ми на ее основании проблемами: учение, пришедшее спасти мир, погу­било его. Точнее, это учение даровало спасение лишь избранным, но оно оставило без поддержки безвинно слабых.

Далее Инквизитор раскрывает смысл своего исправления акта ис­купления на основе учета всех трех искушений: «Мы исправили подвиг

Твой и основали его на чуде, тайне и авторитете... Зачем же Ты пришел мешать нам?» Таким образом, в советах могучего и умного Духа, иску­шавшего Иисуса в пустыне, заключались тайна всемирной истории и ответ на потребности человеческой природы; советы эти преступны, но сама человеческая природа извращена. И нет средства иначе как через преступление ответить на ее требования, нет возможности другим спо­собом сохранить племя этих извращенных существ, как приняв само это извращение за основу, т. е. ответить ложью идеи на ложь человеческой природы. Вероятно, большего отчаяния и грусти нет в мировой литера­туре. Ложь разоблачается, но и правды не видно. Поэма завершается тем, что Узник целует Инквизитора и тихо уходит.

2.