Обоснование норм

Ввести гуманитарные нормы оперативным или спекулятивным путем относительно просто. Гораздо сложнее решить, как они действуют, т.е. влияют на личность в ее реально жизненном существовании.

²⁶³ Перестройка и нравственность // Вопросы философии. 1990. № 7. С. 7.

²⁶⁴ Герцен А. И. Собр. Соч. Т. 2. М., 1975. С. 57.

449

Пробегая частности и концентрируясь на главном, начнем с констатации разрыва абстрактной и конкретной ипостасей ценностно-гуманитарного. Первая охватывается миром должного, вторая — миром сущего; между одним и другим нет harmonia prestabilitada. Последнее фиксируется многочисленными практическими убеждениями, сентенциями типа: «пока святые молятся, грешники правят миром»; «жить и быть неправедным — одно и то же» и т.д. Словом, даже если на Юпитере есть пятна, — что требовать от эмпирического, единичного человека?!

Философские, рефлективные системы ценностных абсолютов в их нормативной части и призваны дать механизм обратного возвращения гуманитарности с поднебесья общественного сознания

на землю, в практику человеческого существования. Какими теоретическими схемами развертывания наличного (далеко не нравственного, ибо и Христос именует людей «родом неверным и развратным») человека в родовое существо, приобщенное к совершенному и желанному состоянию, где добро синтезировано с благом и счастьем, располагает наука? Анализ ретроспективы демонстрирует, что возможности увязывания гуманитарных обязанностей человека с его практическим благоразумием, автофилией, тенденцией к соблюдению интересов отрабатывались в кильватере следующих подходов.

Рационализм.Уходящее корнями в античность рационалистическое обоснование гуманитарных норм руководствуется весьма незамысловатыми диспозициями. Зло в человеческом бытии — от неведения, так как если знать, что есть добро, никаких препятствий тому, чтобы его не делать нет. Отсюда следует, что обретение гуманитарности есть задача просветительская, — знание того, что можно, а что нельзя становится источником подлинной моральности.

На безмятежном пути проведения этих взглядов неожиданно возникают, однако, два осложняющих обстоятельства. Первое связано со своеобразной онтологической равнозначностью добра и зла: миром одинаково пра-

450

вят как силы божеские, так и дьявольские. (Утверждается, правда, что бог правит миром, а сатана балом, — справедливость чего, скорее всего, мы оценить не в состоянии.) Казалось бы, бог не упразднил сатану, чтобы даровать человеку возможность внутреннего выбора: лишенный последнего человек утрачивает черты субъекта, превращаясь в автоматичный,

задетерминированный объект. Итак, чтобы быть субъектом, т.е. носителем цели, воли, действия, интереса, человеку требуется осуществлять свой свободный выбор. Но ниоткуда не вытекает, что приоритет в выборе — на стороне гуманитарных идеалов, добра. «Нет таких преступлений, которые я бы не совершил», — признавался Толстой, вслед за которым соответствующие признания на свой счет мог бы, вероятно, сделать каждый.

Второе связано с невозможностью рассчитать результаты рационально спланированной деятельности, которая в каких-то своих частях или даже в целом может оказаться нерациональной. В свое время, полемизируя с кантовским ригористическим истолкованием природы гуманитарных норм, проводивший рационалистическую точку зрения Мечников как на естественную основу этизма указывал не на долг, а на знание. Будучи фундированы знанием того, к чему они могут повести, поступки, деяния подвергаются необходимой селекции и коррекции. Как видно, Мечников опирается и воспроизводит идеи своих античных предшественников, в первую очередь Сократа.

потемках, действует импульсивно, наугад, по наитию. Отсутствие универсального канона рациональной истины в этическом отношении означает исходную амбивалентность поступков, самоутверждений, — стремясь к высокому, можно совершать низкое; благими намерениями можно мостить дорогу в ад. По аналогии с квантовомеханичес-

451

ким принципом, следовательно, сказанное позволяет говорить о принципе этической неопределенности, имеющем в полном смысле слова фундаментальное значение.

Не углубляясь в историю вопроса, подытожим, — снять данные затруднения рационалистической традиции оказалось не под силу. Никакое знание — каким представительным, глубоким, всеохватывающим оно ни было — не способно быть источником моральной добропорядочности, если человек лишен предпосылочных понятий добра и зла. Последнее понимал уже Сократ, пытавшийся найти в сознании предваряющее знание, основание справедливости и доброты. Подобное основание усматривалось им в «софросине» (благочестивом благоразумии), делающей нас высокоэтичными. Не оспаривая возможность такого концептуального хода, укажем на его гносеологическую несовершенность. С позиций последовательно и полно проведенных рационалистических стандартов доказательности он не выдерживает критики. Ибо полагать относительно чего-то, что оно имеет место просто в силу своей изначальной присущности чему-то, означает подрывать требования закона достаточного основания, рассматриваемого рационалистами как conditio sine qua non всякого доказательства.

Ригоризм.Настаивая на непреклонном соблюдении моральных правил, предъявляет жесточайшие требования к поведению, которое согласуется с долгом; следование долгу объявляется высшим критерием нравственности.

Моральное сознание, автономное от легальной сферы и выступающее атрибутом не гражданина, а личности, по сути не ориентировано ни на государственные, ни на социальные институции; оно самодостаточно, самозамкнуто, самоидентично, обращено на себя. Функционируя не по принуждению, а по побуждению, в самом себе находя удовлетворение, оно подчиняется внутренней необходимости, каковой является долг. Сильной стороной здесь оказывается понятие самосовершенствующейся личности, стремящейся через долг (средство) достичь высот чело-

452

вечности (цель). Однако этим достоинства ригоризма, пожалуй, и исчерпываются. Ригоризм испытывает сложности в части:

а) уточнения определенности долженствования: абстрактное долженствование — формально, в соприкосновении с

экзистенциально полноценной личностью оно не способно прояснить, чем обоснован пуританизм как жизненная программа. Даже, казалось бы, все предусмотревший Кант в ставке на долженствование не в силах снять вопрос, долг — откуда, зачем, почему? Проведение ригоризма у него крепится на допущении весьма «неформального» — своекорыстного фактора, каким является надежда на расположение бога, гарантирующего

бессмертие. Формулировка «чистых», «несодержательных» оснований долженствования (на что претендует ригоризм), — как представляется, — задача неразрешимая;

б) увязывание свободы с долгом. Свобода — понятие не негативное; она — свобода «для», «к», а не «от». Долг же по своему статусу существенно ограничивает проявление свободы: обязывая согласовывать действия с императивами, он оставляет открытой проблему творения потенциального (рискованного) бытия;

в) моделирования завершения императивного мира должного (модальность de dicto) в мире сущем (модальность de re). На примере Сенеки, поучавшего, как жить, но не следовавшего в собственной жизни своим заветам, ясно, что здесь проблема. Жизнь дает немало примеров зависимости между долгом и моралью отнюдь не прямой, а подчас обратной.

Во-первых, долг способен не только не предотвращать, но санкционировать и стимулировать преступления (опыт войн, заливших кровью историю человечества).

453

нокровным здоровым чувством. Влечения, аффекты берут свое, требуя разрешения, — ситуация презревшего долг отца Сергия.

Утилитаризм.Связывает гуманитарность (моральность, добропорядочность) с характерным устремлением индивида к собственной выгоде, удовольствию, счастью. «Не надейтесь, — утверждал Бентам, один из основоположников утилитаризма, — что кто-нибудь двинет для другого хоть... пальцем, если не получит от этого никакой выгоды, никакого удовольствия».

Перед нами вариант этического аболиционизма, возникающий вследствие перевертывания реальности с ног на голову. Как отмечалось, диахронический срез вопросов гуманитарности подтверждает наличие в ней элемента утилитарности. Однако речь здесь идет об общеродовой зависимости: адаптационный процесс легализует вектор трансляции полезных форм от общего к частному, — полезное для вида, — обязательно для индивида. На чем и основано групповое выживание. Иного социально значимого вектора трансляции полезности не существует. По этой причине центрировать в качестве критерия гуманитарности признак максимального достижения личной выгоды означает вольно или неосознанно принимать эгоизм. Но эгоизм, каким бы «здоровым» он ни был, — неадекватная база конституирования гуманитарности.

Утилитаризм болен двумя неизлечимыми болезнями. Первая — неспособность ввести понятие пользы самой по себе посредством расчета выгод и потерь, приобретений и убытков. Действительно, какой арифметикой вычислить ту грань, разделяющую ослепленных погоней за выгодой скупцов, стяжателей, скопидомов и живущих разумной достаточностью моральных людей? Вторая болезнь утилитаризма — релятивизм. Наделяя выгоду титулом высшей ценности, превращая в эфемерность моральобразующие отношения (долженствование, совестливость и др.), утилитаризм разваливает гуманитарную ситуацию. Если обязательства выполняются в погоне за выгодой, ни на кого нельзя положиться. Фундаментальный гарант цивилизо-

454

ванной коммуникации — совесть как лично «невыгодная», но человекоудостоверяющая инстанция, атрофируется.

Гуманитарные отношения на практицистский язык не переводятся. Нравственность и этичность, справедливость и благочестивость полезны при их бесполезности (Платон), в чем и обнаруживается их гуманитарность.

Эвдемонизм.Расценивая его не как разновидность гедонизма (натурализма), возможно трактовать его как заслуживающую внимания доктрину, которая выводит гуманитарность (мораль, добродетель) из опыта обретения счастья (блаженства) через самоограничение, упражнение, достижение внутренней свободы, независимости от дешевых соблазнов, давления страстей. Оценивающие суждения существа данной программы во многом созвучны аргументам, предъявленным ригоризму и утилитаризму.

1. Добродетель и блаженство трудносовместимы. Если удовольствие — единственная ценность жизни, которая, являясь объектом желания всех, оказывается мерилом расстояния, на каком каждый во всякий момент времени находится от цели, то как избежать войны всех против всех вследствие безудержных (эгоистических) тенденций достичь цели — приобщиться к счастью, удовольствию, наслаждению. Вместе с тем быть добродетельным означает уметь жертвовать удовольствием, которое зачастую недобродетельно, на стороне порока. Но жертвовать — во имя чего? Каждый свое счастье понимает по- своему, идя, как говорит Эпикур, туда, куда влечет его наслаждение. И если я сам — высший суд своему счастью, то может ли кто-либо доказать мне, что на пути к счастью я ошибся. Собственно, как это сделать?

455

2. «Счастье» — весьма неопределенный стандарт жизнепонимания. Во-первых, счастье одного нередко строится на несчастье другого. А на вопрос «кто виноват?» в силу многозначности жизненной правды удовлетворительного ответа добиться не удается. Реставрируя интригу «Кто виноват?», задумаемся: виноват ли Бельтов, что полюбил; Крупов, что стоял у истоков несчастной любви; Круциферская, что дала волю чистому чувству, виноваты ли все они, вместе взятые?... Ни один из допустимых ответов на заданные вопросы не может рассматриваться как исчерпывающий, окончательный. И это — ввиду альтернативности, поливариантности этической ситуации, где нет одной объективной истины (есть ли такая вообще?), а есть веер субъективных истин. Во-вторых, затруднительно уточнить денотат «счастья»: есть ли оно завершенное состояние (опять-таки — есть ли такое?), или никогда не завершаемый процесс его (состояния) обретения (Милль, Достоевский). В-третьих, персональное счастье основано на любви, а любовь как чувство — переменчиво. Лишь любовь к себе, настаивает О.Уайльд, есть

«единственный роман, длящийся пожизненно». Значит, и в данном случае требуется изыскивать противоядие эгоизму.

3. Восхождение к счастью не синхронизировано с восхождением к нравственности. Очень точно высказался на этот счет гётевский Вертер, подчеркивая, что лучшие человеческие чувства любовь и верность приводят к насилию и убийству. К своему счастью каждый идет своей дорогой зачастую без оглядок на «выдумки» моралистов.

Теизм.Для исправления от несовершенства неправедному, греховному человеку надлежит расстаться с претензией на самодостаточность и воспоследовать закону божию, откуда почерпнуть наставление к благочестивой, благонамеренной жизни. Argumentum primarium теистам

456

заключается в том, что религия как пласт духовности не может играть роль остова добродетели по причине своей гетерогенности, внутренней расслоенности — достаточно острая конфронтация разнородных конфессий, символов веры, наличия диссентеров, верных и неверных и т.п. С течением времени все крепнет убеждение, что заблуждался апостол, говоривший: «Христос

разорит преграду разобщения и вражды». Он оказался неправ не только в отношении людей, но и церкви. Бог в клерикальной оболочке — неадекватная основа конституирования гуманитарных связей.

Сказанное относится к трудностям через призму внешней критики позиции. Представление о трудностях под углом зрения внутренней критики позиции возникает из богатейшей проблематики теодицеи. Почему праведный всемогущий творец не исключил предпосылки греха и зла из творения? В порядке ответа на вопрос возникали многочисленные ad hoc конструкции.

1) Бог наделяет человека свободой, но не задает правил ее

использования; зло, следовательно, — в самостийности,

инициативности человечества;

2) зло — одно из несовершенств сотворенного,

функционирующего в автономном режиме по своим законам;

3) Бог — исток разума, разум — исток души, поэтому возможности для души вторичны, непосредственно Богом не детерминированы;

4) человек — существо дуальное, способное и на добро, и на зло;

5) зло есть в Боге (имманентный подход), но не потому что он Бог, а потому что в нем некая темная основа бытия — «природа в Боге»;

6) если бы Бог знал, что творение повлечет зло, он воздержался бы и от творения добра, а это было бы жертвой неоправданной.

Порок локален: он входит в добродетель, точно яд в лекарство.

457

Характерный изъян всех этих «рациональных» моделей — искусственность, многократно усиливающаяся тривиальной апелляцией к здравому смыслу: во всесовершенство творца должно быть предзаложено всезнание. Бог, сотворивший мир, принимает на себя за него полную ответственность. Благословлять и убийцу, и жертву нельзя; нельзя быть «над схваткой».

Сциентизм.Этот термин объединяет множество декларативных программ «строгого» обоснования гуманитарности с опорой на

термины и стандарты точных наук. Таковы геометрия (Гоббс, Спиноза), физика (Гельвеций), физиология (Гольбах), география (Монтескье) нравов. Необходимости пространной оценки обозначенной линии нет. Во-первых, понятие «строгости» как эпистемологическое кредо релятивно; оно не имеет экспликации вне явно фиксированных систем отсчета. Во-вторых, обобщая и перефразируя Вольтера, правомерно утверждать: естествознание и математика оставляют гуманитарность такой же, какой ее находят.

Гуманизм.С этих позиций гуманитарность — культурная матрица деяний, фундаментальная ценностная константа человеческого общежития, которая обусловлена логикой объективного вершения жизни. Гуманитарность (добродетельность, моральность) начинается с запрета, традиции и венчается долгом, соответственным уровню самостоянья высококультурных совестливых существ.

Естественный отбор, разумеется, не создает этику, он закрепляет диспозиции к альтруистическим типам поведения в коллективе. Укореняясь, эти диспозиции дают простор человеколюбивым, добронравным ориентациям. Не будет преувеличением утверждать, что эволюция идет под знаком прогрессивного нарастания специфически гуманитарных форм межиндивидной регуляции, набирающих силу в череде переходов от табуации к этикету, развитой системе права, этики, морали; принуждения, навязываемого извне кодекса к побуждению, самозаконности самоутверждения; от гетерономии к автономии; от властно­законодательных определений к благоразумно-благо -

458

честивой свободе. Этика, таким образом, кристаллизуется из тенденции к видосохранению (антропогенетический фактор) человечества в целом. Мораль кристаллизуется из тенденции к индивидосохранению (культурологический фактор) отдельных представителей человечества как членов общества, существ гуманитарных. Выскажемся пространнее.

В отличие от этических связей, по-видимому, имеющих генетические корни, моральные связи полностью

благоприобретенны; они — суть чистый продукт воспитания. Человек морален тогда, когда, действуя самостоятельно, руководствуется некогда усвоенными им нормами. У гуманитарного, воспитанного существа нет примитивно свободной, самочинной воли: она сообразуется с общечеловеческими устоями и велениями, отмечая степень его культурной, гуманитарной зрелости. Отсюда деяния захваченного гуманизацией субъекта не могут не быть моральными и наоборот. В этом — секрет законосообразности связи индивидуального и социального, частного и общего, морали и нравов.

Конечные, частные индивиды мыслят и хотят различно, но, будучи гуманитарными, действуют одинаково.

Скажем, проблему своего счастья они ставят по-особому, однако средства для ее решения подбирают цивильные. В принципе они могут и не достичь счастья, однако высокий баланс цели и средств позволяет им в любом случае сохранять самодостоинство, надлежащую чистоту жизни, цельность сознания. Как видно,

моральность выступает оптимумом самоосуществления, исходя из гуманитарно санкционированных образцов, самых совершенных целей (Аристотель).

Программа гуманитарного генезиса (гуманогенез) ценностных абсолютов представляется наиболее адекватной. Ценностное сознание не фундируется ни рациональностью — ввиду ее ситуативности, нейтральности разума к широко понятому этизму; ни абстрактным долженствованием — ввиду его бессодержательности, неопределенности; ценностное сознание фундируется гуманитарностью.

459

Почитание ценностей каждым из нас — от органической встроенности в структуру гуманитарных отношений, к которым мы приобщаемся через каналы воспитания. Воспитание — решает нашу судьбу, закладывая вектор самовозвышения, нацеливая на единство сознания личности посредством самоуважения. Сказанное позволяет отнестись с пониманием к тому учителю физкультуры, который повесил свой портрет рядом с изображением Христа — он был убежден, что сделал для человечества не меньше, чем великий предшественник-первосвященник.

8.4