Рассудок и разум

В XIX в. Гегель в «Философии права» говорил о том, что все разум­ное действительно, а все действительное разумно. Сегодня тот, кто го­ворит о разумности действительности, считается политическим консер­ватором и даже реакционером.

Объективное определение разума (логоса) в античности проявляет­ся в его характеристиках. Например, логосу противопоставлялся миф как сказка, вымысел о мире и богах. Логос — философское строго науч­ное учение о сущности мира. Отсюда с понятием логоса связана кон­цепция точного знания, которому противопоставляется мнение. Другая

противоположность: «логос» — «эстезис», т. е. чувственное и рацио­нальное. Истина может схватываться разумом, мышлением, а мнения происходят из чувственных впечатлений.

Древнегреческий философ Парменид считал, что истина постигает­ся мышлением, а мнение опирается на чувство. «То, что мыслимо, то и должно быть» — так можно сформулировать его тезис. Бытие — это то, что есть, что вечно и неизменно пребывает, как таковое оно недоступно чувству, воспринимающему изменяющееся. Эти особенности греческой онтологии (to on — сущее) объясняют квазинатуралистическую связь истинного бытия ( einai), объективного разума (logos) и субъективного мышления (noein). Такая внутренняя связь задавала устойчивость евро­пейской метафизики. Вместе с тем, Христианство существенно транс­формировало философию.

В истории объективного разума наблюдается постепенное осозна­ние его антропоморфизации. Древнегреческие философы считали, что управляющим началом мира является Ум, и это было воспринято учени­ем о божественном интеллекте. Однако идея творения привела в рамках средневековой динамической картины мироздания к длительному спо­ру о соотношении воли и интеллекта: подчинена ли воля Бога его разу­му? Волюнтаристы настаивали на примате постулата творения и исхо­дили из божественного: Fiat (да будет). Их противники интеллектуалисты видели угрозу в том, что примат воли приведет к уничтожению разума. В новое время спор воли и разума наиболее впечатляюще представлен метафизикой А. Шопенгауэра. Он высказывал резкий протест против гегелевского единства бытия и мышления, которое, по его мнению, оз­начало порабощение живого процесса становления абстрактной мыс­лью. Преодолевая гегелевский логоцентризм, Шопенгауэр пришел к во­люнтаризму и иррационализму: мир произведен не разумом, а слепой и темной волей, порывы которой определяют желания и поступки челове­ка. Именно Шопенгауэр поставил под вопрос определение человека как

«разумного животного» и после него основанием природы человека стали выбирать социум, экономический базис, бессознательное, коммуника­цию и т. п. Классическая модель рациональности была подвергнута унич­тожающей критике в философии постмодернизма.

Однако истолкование разума как формы воли к власти на самом деле не является корректным.

Основные понятия немецкой классической философии восходят к средневековому различению «рацио» и «интеллекта», которые ведут свою «родословную» от древнегреческих «нус» и «дианойя». «Нус» в древне­греческой философии означал своеобразное духовное видение, благо­даря которому истинно сущие идеи постигаются человеком. «Дианойя», напротив, обозначает операции и процедуры, при помощи которых ме­тодически исследуются идеи.

ного и дискурсивного. Первое характеризует интеллект, способный к чи­стому духовному постижению. Второе —рассудок, т. е. анализ понятий и операции с ними. Таким образом, рассудок и разум обозначают как бы две стороны мышления, которое направлено на нечто как предмет мыс­ли и которое является одновременно операцией, процедурой, т. е. соб­ственно размышлением, или исследованием. Обе эти стороны взаимо­связаны: мыслительные операции без предмета пусты, а мысль без логических процедур смутна и невыразима.

Уже в античной философии удалось найти пластичное соединение интуитивного и доказательного знаний. В философии нового времени это достигалось на основе согласования и дополнительности «врожден­ных» и «необходимых» истин. Они являются продуктом рефлексивных актов, которые делают наши идеи понятными для нас и открывают дос­туп к невидимым чувственным зрением предметам — субстанции, аб­солюту, причине, закону и т. п. Аргументация и другие операции мыш­ления зависят от ноэтических объектов, которые усматриваются чистым разумом. Эта четкая картина мышления, созданная философами-рацио­налистами, подверглась деструкции в эмпиризме, представители кото­рого опирались не на «внутренний» — интеллектуальный, а на «вне­шний» — чувственный опыт восприятия предметов. В рамках такой парадигмы противопоставление рассудка и разума обессмыслилось, ибо ведущее значение приобрела оперативная способность мышления.

Кант, предпринявший попытку примирения рационализма и эмпи­ризма, снова вводит различение рассудка и разума, но уже не используя представления о «врожденных идеях». В познании он выделял чистые формы, которые недоступны чувствам, ибо являются не предметами, а условиями их возможности (пространство и время как формы чувствен­ности; единство, множество, субстанция, причинность и другие катего­рии как формы мышления). Рассудок (интеллект) мыслит посредством форм, т.

Не являются ли движущими силами человеческих действий потреб­ности, желания и страсти? Речь идет о границах разума: не привносится ли он, так сказать, задним числом, когда теоретики предпринимают ра­циональную реконструкцию истории? Такого рода проблемы составля­ют основу практической философии. Ее не следует сводить к вопросу о соотношении теории и практики или к проблеме опытной проверки зна­ния. Практическая философия не сводится к дополнению абстрактных метафизических схем инструментальными моделями, позволяющими применять теорию на практике. Она имеет самостоятельное значение и, в частности, указывает на жизненный мир как фундамент теоретическо­го знания.

В ходе обсуждения соотношения теоретического и практического разума сложилось несколько подходов, среди которых можно выделить монизм (внутри которого ведутся споры между интеллектуалистами и прагматиками) и дуализм. Например, Сократ, Платон и Аристотель яв­ляются основателями практической философии, однако они понимали ее по-иному, чем в новое время. Главным вопросом был вопрос о том, как жить, ибо от философии ожидали четких ориентиров поведения в жизненном мире. Даже досократическая философия, которая определя­ла логос как мировой закон, являлась принципиально антропоморфной. При этом античные философы были едины в том, что разумная практи­ка управления домом (ойкосом) и государством (полисом) опирается на постижение гармоничного устройства Космоса и состоит в соответствии действий и объективных законов бытия.

Аристотель больше, чем Платон, доверял знанию и считал знающего безусловно добродетельным, однако и он не может быть отнесен к ин­теллектуалистам, так как развил учение о самостоятельности практи­ческого сознания (фронезис). Указывая на самостоятельность практи­ческой жизнедеятельности, где нельзя руководствоваться чистыми идеями, он не может причисляться к иррационалистам. Так, практичес­кое умозаключение у него основано на соблюдении логики и учете фак­

тов. Теория имеет дело с всеобщим, а в жизни человек сталкивается со случайным и единичным. Отсюда признание значимости мнений, кото­рые Платон считал несовместимыми с философскими рассуждениями. По мнению Аристотеля, целью деятельности является хороший обра­зец, в качестве которого выступает добродетельный поступок, утверж­дающей ценности государства.

В новое время сформировался принцип автономности и свободы индивида, который уже не требовал безусловного подчинения человека государству. Критерий «жизни в государстве» заменяется понятием лич­ного самосохранения и удовлетворения собственных потребностей. В ре­зультате практическая философия утрачивает всеобщность и вырожда­ется в наставления относительно частной жизни. Кант снова предпринял попытку спасения практической философии путем принятия категори­ческого императива и сделал чувство долга регулятором практического поведения: действуй так, чтобы максима твоей воли была принципом всеобщего законодательства. Моральное сознание трансцендентально­го субъекта, способное ограничить произвол индивида общечеловечес­кими нормами, с этих пор считается главным в практической филосо­фии. Вместе с тем, мораль не является универсальным мерилом индивидуальных поступков, которые подчинены критериям успеха. От­сюда стоит острая проблема соединения морали с профессиональной этикой. Современная практическая философия отличается от запрети­тельной морали тем, что представляет собой концепцию жизненного ори­ентирования и стремится сформулировать позитивные ценности, регу­лирующие индивидуальное поведение.

Все это заставляет пересмотреть сложившиеся представления о ра­циональности. Когда мы говорим о рациональности поступков, инсти­тутов или знаний, то используем это понятие как предикат. Однако при­менительно к личности оно выступает как диспозиция, ибо проявляется при взаимодействии человека с окружающим миром и другими личнос­тями. Как относительное, так и безотносительное определение рациональ­ности сталкивается с многочисленными трудностями. Хотя в философии разум трактуется как абсолютный, тем не менее на практике его нельзя определить безотносительно к тем условиям, в которых он применяется. Аристотель говорил о разумности как о чем-то родственном благу и доб­родетели. Кант говорил об условиях возможности рационального позна­ния, а сегодня рациональность сводится к информации и компетенции, к способности применять законы в соответствующих обстоятельствах. Вме­сте с тем, рациональность — это не столько дескриптивное, сколько нор­

мативное понятие. Когда рациональность определяется как действие по правилам, то различие истинного и ложного определяется здесь на ос­нове нормы. Стало быть, рациональность вовсе не сводится к свободе от ценностных суждений, как полагал М. Вебер в своей концепции целе­рационального действия'. Все эти замечания свидетельствуют о необхо­димости пластичного соединения ценностного и познавательного в тео­рии рациональности.

Вера в объективный разум, действующий в природе и в истории, может быть названа метафизическим рационализмом. Ему противо­стоит «метафизика экстаза». Попыткой снятия этой противоположно­сти выступает методологический рационализм, отличающий мотивы поступков и их рациональные основания. Возможность рациональной реконструкции кажущегося иррациональным поведения людей сохра­няется и в нашу «постметафизическую» эпоху. В сущности, даже скеп­тик вынужден прибегать к рациональной аргументации, и попытка раз­вернуть критику разума сама опирается на мышление. Рационализм — это не только доктрина, но и реальные мышление, язык, деятельность. Все они опираются на способность находить и корректировать стан­дарты рациональности. Для принятия решения требуется как высокий уровень профессиональной компетентности, так и учет жизненных ценностей. Это предполагает участие в дискуссиях относительно тех или иных важных решений не только специалистов, но и обществен­ности, которая должна защищать свои ценности и традиции перед спе­циалистами, которые руководствуются возможностями технических систем.

2.