Жизнь и разум

«Наука не учит ни о ценностях, ни о целях», — свобода от последних, составляющая пафос стандартной социальной теории (CT), формирует влиятельную интенцию на толкование феноменов социосферы как чисто «природных явлений».

Апелляция к «натурализму», «объективизму» навеяна тенденцией использовать в рассуждениях приемы точных наук, дабы строить, получать каноническую теорию. Однако: теорию чего? Общества без жизнедействующей личности? Полноценной модели (онтологии) подобного общества (истории, цивилизации, государства) задать невозможно. Естественный предел редукционизму (в лице натурализма, объективизма) полагает двойственное движение: от параметров предметной среды, сопротивляющейся деперсонализации, и от способов рефлексии Я­содержащей, субъектнесущей реальности. Каждый умирает в одиночку. Оттого социология смерти невозможна (есть хронология смерти). Жить в одиночку нельзя. Оттого социология жизни возможна. Вопрос в том, как ее развертывать в качестве теоретичной и одновременно смысложизненной. Стандартная CT достижением такого единства не озабочивается. Выбор делается в пользу «теории» с конструированием чего-то действительности чуждого, к ней не причастного. В принципе: стоит ли страшиться фиктивных конструк-

³⁰¹ Gumplowicz L. Das Wesen der Soziologik// Ausgewarhete Werke. V. 4. Innsbruck J928. S. 191-I92.

514

ций? Фиктивность — общее и непреодолимое место теории.

точки.

Допустима ли аналогия для искомой социологии? Однозначно нет: социальная среда личностна, персоналистична и как таковая должна находить адекватное рефлексивное воплощение. Если социальная жизнь складывается из «самости», «жизни» и «жизни самости», то данные слагаемые не подлежат устранению из теории.

Возвращаясь к сказанному, понимаешь, как ошибался Гумплович, утверждая, будто, скажем, образование государства — «природный процесс», результат животной борьбы за выживание.³⁰² Подобная этатогенетика, конечно, возможна, но что в ней глубокого? Метафизика социальности должна отвечать глубине осмысливаемой в ее горизонтах предметности.

Дьявол скрывается в мелочах. «Нога познающего неохотно вступает в воду познания не тогда, когда та грязна, но тогда, когда она мелка», — точно высказывает Ницше. Мелководье стандартной CT проявляется в задании узкой фундаментальной схемы, вводящей как гипотезы существования, онтологические допущения, так и «пункты сосредоточения» мысли, системы отсчета

интерпретативной

деятельности.

Одномерность онтологии сказывается в элементаризации социальной реальности. Из множества факторов, участвующих во взаимодействии, выпячивается на поверхности лежащая группа причин, которая наделяется исключительностью. К примеру, истоки олигархии выводятся из количественной определенности социального вещества: когда численность организации превышает фиксированный уровень (возрастает с 1000 до 10000 единиц), начинает действовать «железный закон» концентрации власти Михельса. Теоретикам невдомек, что в том же ко-

Gumplowicz L. Rasse und Staat. Wien, 1875.

515

личественном интервале способна материализоваться не олигархия, а демократия, отменяющая близлежащую идею «давление власти на землю — камертон истории». Нечто сходное уместно адресовать марксовой мысли изоморфности способов производства и народонаселения: каждому «исторически особенному способу производства...

перенаселение при капитализме обусловливается спецификой капиталистического накопления — пролетариат, «производя

накопления капитала, тем самым в возрастающих размерах производит средства, которые делают его относительно избыточным населением. Это — свойственный капиталистическому способу производства закон народонаселения».³⁰⁴Тогда как при социализме, где якобы полная, оптимальная занятость, получаемая в качестве следствия рационального ведения хозяйства, достигается благоприятная динамика численности населения. Нет и еще раз нет. Законы народонаселения не изоморфны характеру производства. Хорошо известно, что в слаборазвитых странах рождаемость выше, так же, как выше детская смертность (в бывших социалистических странах оба показателя были выше, чем в странах капитализма). Кроме того, имеются демографически разреженные ареалы (Россия), а есть перенаселенные области (Фергана), государства (Китай, Индия), регионы (Европа).

Одноколейность интерпретативного процесса просматривается в презумпции «рациональности» организации мира. Как уточняет Фома, «человеческий закон имеет характер истинного закона в той мере, в какой он соответствует разуму: при подобном подходе он с очевидностью выводится из вечных законов». Идея разумности устройства оправдана по части общего противопоставления общества природе: в первом в отличие от второго действует не стихия, а порядок, закон, регулярность.

³⁰³ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 646.

³⁰⁴ Там же. С. 645-646.

516

Владыки! Вам венец и трон

Дает Закон — а не природа.

Отсюда соблазн прямой импликации применительно к нашей отечественной ситуации. Помните:

Послушайте, ребята,

Что вам расскажет дед.

Земля наша богата,

Порядка в ней лишь нет.

Введи порядок, регуляризуй, все и устроится, образумится. Так ли?

Допущение рациональности мироздания встречает три возражения.

Общее — отрицание разумности исторического универсума.

смысл истории, в смысл человечества».

Особенное — отрицание разумности российского исторического космоса. Сформулировал его Белинский:... «все русское может

поддерживаться только дикими и невежественными формами азиатского быта».³⁰⁶

Единичное — отрицание разумности социальности через противопоставление логизма эстетизму истории. Провел его Герцен: «я не верю, чтоб судьбы мира оставались надолго в руках немцев и Гогенцоллернов. Это... противно исторической эстетике»;³⁰⁷а также: «горе бедному духом и тощему

308 художественным смыслом перевороту».

³⁰⁵ Гуссерль. Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология // Вопр. философии. 1992. № 7. С. 142.

³⁰⁶ Белинский В. Г. Собр. соч. М., 1955. Т. 8. С. 386.

³⁰⁷ Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1957. Т. 11. С. 482.

³⁰⁸ Там же. Т. 20. С. 592.

517

Итак, «жизнь имеет свою эмбриогению, не совпадающую с диалектикой чистого разума».³⁰⁹Saltus mentis от «жизни» к «рациональной жизни» несостоятелен. Предпосылка «разумно организованной истории» проходит по такому уровню абстракции, который исключает эмпирическую критику.

Означает ли сказанное, что есть «жизнь» и отрешенная от нее «рациональная организация» жизни? Недвусмысленно и определенно мы готовы признать: означает. Если исключить полулегендарные прецеденты вечевого непосредственно демократического процесса, выражающего ценности живущих людей и достигаемого на узком плацдарме полиса, несомненно, нигде не найдешь примеров жизнеориентированной политики. Имманентной страховки от генерации жизненных аномалий политика (государственная, институциональная, социальная, словом — публичная сфера) не имеет. Тот же Аденауэр победил на выборах под лозунгом «Достаточно экспериментов!»

От одного общественного урочища к другому мы идем не выверенно, конвульсивно.

разрешима, как бы шокирующе это ни звучало, даже для дьяволов, если только они обладают рассудком»;³¹⁰и Менделеева: «Боюсь больше всего преобладания между членами Государственной думы теоретиков, будут ли они из либералов или из консерваторов, и боюсь потому, что, любя свои созревшие мысли более всего окружающего, они должны предпочесть идейное жизненному, а в законах... (да и не в них одних. — В. И.)это вредно и допустимо лишь в малой дозе».³¹¹

³⁰⁹ Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1957. Т. 6. С. 29.

³¹⁰ Кант И. Соч. Т. 6. М., 1965. С. 285.

³¹¹ Менделеев Д. И. Заветные мысли. Спб., 1903-1904. С. 64.

518

Зазор между жизнью и ratio. Имея рассудок, возможно создать государство, но как добиться, чтобы не было государства дьяволов. Имея мужей ученых, возможно наводнить ими институты, но как добиться их (институтов) жизнесопряженной, а не отрешенной деятельности. Гарантии. Проблема в них.

Для уяснения путей самоопределения деятельности в мире по созиданию приемлемых фигур жизни очертим круг полномочий ratio в обеспечении salus populis. Оперативный простор применения ratio составляет трехмерное пространство с осями: постановка задачи (1 измерение) — разработка решения (2 измерение) — преобразование реальности (3 измерение). Присмотримся к ним более пристально.

1 измерение: поскольку восприятие действительности окутано облаком нерациональных пресуппозиций — нерефлектируемых предусмотрений, предмнений, веровательных интенций, идеально- хилиастических схем, полноценное проявление ratio здесь невозможно.

2 измерение: ratio поведенчески двойствен, он — субстанционален и функционален.

3 измерение: внедрение технологии сообразно расстановке сил, влиянию событий, игре случайностей, балансу условий.

1 измерение внерационально по генезису, 3 измерение

нерационально по конъюнктурному статусу. До-действие и собственно действие с реверансами в область пред-действия и после-действия — за пределами ratio: по крупному счету они вне компетенции теории, научной мысли. Стихия ratio — не цель (1 измерение) и не ценность (3 измерение), а промежуток, связывающий цель с ценностью через субстанциальную технологию, фундированный проект деятельности. Цели и ценности (1 и 3 точки) — выбор демона, не без некоторого сарказма акцентировал Вебер. Язва в том, что, подобно двум мертвым крайним точкам в движении маятника, не

519

описываемым аппаратом механики (неинтересным ей как теории), в предельном выражении цель и ценность — такие же мертвые для теории точки. В триаде «цель — средство — ценность (результат)» наука поглощена опосредованием — средством. «Начала» и «концы» не подвластны науке. Она занята «серединой». (Хороша традукция с современной космогонией, в качестве отправной точки космической эволюции допускающей экзотическую «сингулярность», далее — отработанный аппарат модели Большого взрыва с разбеганием галактик (эффект Доплера), наконец, — фактический отказ от тематизации «конечного пункта» расширения.)

Некритическое раздвижение сферы полномочий ratio с приданием ему статуса главного агента устроения посторонних для него областей повлекли крайне опасную практику расколдования мира, жизни сугубо рациональными рычагами науки, техники, бюрократии. Метафизической апологией универсальности ratio как инструмента творения жизни выступил гегелевский панлогизм, объявивший государство (монополиста на институциональную побудительную и принудительную инициативу в социуме) концентратом разумного. С этого момента социальное устроение замысливалось и протекало как разумно-государственное устроение. Разумное, ибо шло по накатанной колее субстанциально­

функциональных проектов. Государственное, ибо шло по этатистским методикам активного государственного участия. Возвеличение ratio неожиданно обернулось превращенной практикой социального насилия от имени ratio.

Без всяких нарочитых мазков и предвзятых красок — разум и насилие оказываются на одной доске, бок о бок; они принадлежат друг другу. Основания для столь вызывающей мысли поставляют сокрушительные свидетельства самой жизни. Взять Руссо с его идеей допустимости принуждения к свободе от имени постигнутости условий ее воплощения. Посылки Summum bonum отчуждаются от человека. Носителем их становится не он сам, не бог, а приходящий некто. Задается новая сцени-

520

ческая постановка для драмы жизни с непривычным декором — к рампе выдвигается полномочный герой, от имени «научно­обоснованного» всеведения насильно тянущий куда-то в «светлое грядущее». Немудрено, что из гуманиста Руссо произрастает Сен- Жюст, мародер и висельник по поручению чаемого, желанного, идеального будущего.

Позиция «извне» относительно жизни кощунственна, насильна, питает всегда затратную программу «мирового скотопригоньевска» с жестким распределением ролей массы, толпы, стада и поводырей, бестий, вперед смотрящего, всезнающего, просвещенного авангарда. Проект репрессивного облагодетельствования человечества не фантасмагория, это — трагедия нашего времени, трагедия жизни, в которую вносят мечту, как «весь мир содрогнется, сбросит с себя ветхую оболочку и явится в новой, чудной красоте». А итог? Итог — хор давящего кошмара, тот же символ — знамя, только смоченное собственной кровью.

Нельзя от высоты идеала «есть друг друга и не конфузиться». Нельзя в погоне за совершенным утрачивать «тонкое, великолепное чутье — к боли вообще». Требования идеала духоподъемны, и характер их исполнения не может быть жалким. Встречу с желанным не может сопровождать чувство «только-то!»

Идеал самоценен постановкой. Он располагается в плоскости не идеологии прямого действия, а идеологии будирования. «В то, что есть, не нужно верить, но то, во что верят, должно быть», — говорит Гегель. Что значит «должно»? Как именно? Наш ответ — не через действие, а его инициацию.

Как действовать от имени идеала — неведомо. Сверхзадача — ставить и ставить вопрос, побуждать. Нужно адресоваться к нему каждый день, каждый час, каждое мгновение. Нужно, чтобы он не давал покоя. Тогда мечта сбудется, намеченное достигнется. Иначе — не живопись, а «фабрикация украшений», не труд любви и правды, а практика исторических коновалов.

521

Непонимание регулятивной природы идеала, некритическая его онтологизация породили чудовищную культуру горячечного социального трансформизма. Один и тот же удар по одному и тому же ранимому месту — удар по естественному самотеку народной жизни, — вот что дала культура неуемного (идеалом инспирированного) преобразовательства. Для иллюстрации довода произвольно, почти наугад возьмем несколько случаев

отечественной истории.

1921 год. Оболваненная большевистской пропагандой Красная Армия (КА) начала революционно-завоевательный поход против Европы. Под лозунгами «Даешь Варшаву! Даешь Берлин!», «Германский молот и русский серп победят весь мир» пошел натиск на старое, прошлое. Под польской столицей, однако, КА разгромлена. 18 марта между Россией, Украиной, Польшей

подписан Рижский мирный договор, по которому Россия уступала Польше Западную Украину, Западную Белоруссию, выплачивала контрибуцию в 30 млн. золотых рублей.

1921 год. Признание Ленина: «Мы думали, что по

коммунистическому велению будет выполняться производство и распределение. Если мы эту задачу пробовали решить прямиком... лобовой атакой, то потерпели неудачу».³¹²

1931 год. Директива Сталина: «Максимум в десять лет мы должны пробежать то расстояние, на которое мы отстали от передовых стран капитализма. Для этого есть у нас все «объективные» возможности... Пора нам научиться использовать эти возможности. Пора покончить с гнилой установкой невмешательства в производство. Пора усвоить другую, новую,

соответствующую нынешнему периоду установку:

все».

313

вмешиваться во

вмешательств

Каков принцип сущностных революционных жизнь?

³¹² Ленин В. И. ПСС. Т. 44. С. 165.

313

Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 41.

522

Французская революция «обогатила» социальную технику гильотиной и тройками ОСО, успешно перенятыми большевиками. Ленин теоретически подводил под социалистическое строительство базу диктатуры — ничем не ограниченной, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненной, непосредственно на насилие опирающейся власти.³¹⁴В концепционных штудиях, правда, имелся разброс: то диктатуру осуществляет партия, руководимая дальнозорким ЦК из 19 человек,³¹⁵то волю класса- гегемона проводит диктатор, который «иногда один более сделает и часто более необходим».³¹⁶Предел неопределенности положил Сталин, подведший фундамент диктатуры лица под строительство социализма на практике. Получилось, как у Платонова: грамм наслаждения на одном конце уравновешивался тонной могильной земли на другом.

«Золотое правило» революционного устроения жизни — террор, репрессии, высокий потенциал насилия.

«Буржуазия убивает отдельных революционеров, — наставлял Зиновьев, — мы уничтожим целые классы». 9 августа 1918 г. вышел декрет Совнаркома с указанием: «Всех подозрительных в

концлагеря». 30 августа того же года начался массовый расстрел заложников. В рекомендациях Минюсту Курскому глава правительства проводит мысль «открыто выставить принципиальное и политически правдивое... положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость... Суд должен не устранить террор... а обосновать и узаконить его

принципиально, ясно, без фальши и без прикрас».³¹⁷

Насильственное устроение не может не прибегать к карательным

действиям госмашины, — какова связь вывода аксиологии, функциями ratio, метафизикой истории, государства? Связь одного

с задачами назначением

³¹⁴ См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 41. С. 383.

³¹⁵ См.: Ленин В. И. ПСС. Т. 41. С. 30.

316

Там же. Т. 40. С. 272.

317

Там же. Т. 45. С. 190.

523

с другим самая непосредственная, прямая: деятельность обслуживающих жизнь инстанций не может идти под девизом «жизнь в том, что она исчезает». В этом суть. Острый вопрос — как этого добиться? На уровне абстрактных решений есть ответ в виде императива: искомое социальное состояние (демократия, свобода, парламентаризм, конституционность, права человека и т.п.) реализуется там, где за ним «решительная воля нации не дать править собой как стадом баранов».³¹⁸Следовательно, счастье народа в руках его. Между тем ввиду нередкости раскола государства и народа, окрашивающего цвет жизни последнего в тона трагической обреченности, всплывает поставленная выше проблема гарантий: народу, дабы заявлять волю, нужно создать для того соответствующие (легитимные, институционные,

процессуальные и т. д.) условия. Народ говорит тогда, когда его слышат и слушают.

Признание люфта в соприкасании государственной и народной воли наводит на необходимость фронтальной рефлексии — что вообще делают и призваны делать государство и народ в ткании материи позитивной жизни.

В жизни нужно поддерживать жизнь, а не реализацию схемы (обмирщение программы, реформы). «Наши души развратились по 319 мере того, как шли к совершенству... науки и искусства», —

констатировал Руссо. Развратились. Почему? Потому что за инструментальностью одного и другого утратилась, исчезла жизнь. Предметом упований стало безоглядное «улучшение» исходного, изменение по научным, но не утвержденным жизнью методам.

Прозорливый выбор никогда не был так необходим, как сегодня. Выбор не в смысле ставки на отдельный компонент диады «наука — жизнь», а в смысле сомнения относительно состоятельности опекунской позиции науки по поводу жизни. Мир артефактов и артеактов пере-

³¹⁸ Вебер М. О буржуазной демократии в России // Социс. 1992. № 3. С. 131.

³¹⁹ Руссо Ж. Ж. Трактаты. М., 1969. С. 14.

524

родил человека. Человек умеет сейчас лишь заводить машины. А там они идут дальше сами — «идут, идут и давят человека».³²⁰

Дерево приносит плоды, когда не болеет. Жизнь счастлива, когда не искажена ratio. «Только правильное разумение жизни, — отмечает Л.Толстой, — дает должное значение и направление науке... Не то, что мы называем наукой, определит жизнь, а наше понятие о жизни определит то, что следует признать наукой. И потому для того, чтобы наука была наукой, должен быть прежде

решен вопрос о том, что есть наука и что не есть наука, а для этого должно быть уяснено понятие о жизни».³²¹

Жизнь не духовное подполье, не беззаконничество, не бунтарство. Жизнь есть воспроизводство самой жизни (вследствие ее самоценности и самоцельности) в медленных и наиболее добротных компактных и миниатюрных трудах по содержанию дома, поддержанию потомства, выживанию. Жизнь есть самотек существования в повседневной самоочевидной рутинности малой социальности. Вторгаться туда нельзя. Всяк живет, как может, по своему разумению приоритетов. И имеет на то права, данные ему природой (раз он живет) и цивилизацией (раз он живет в специфичном социально-историческом, политико-государственном локале). Мудрость государства, институтов — не мешать, не нарушая естественного тока «медленной», «малой» жизни,

сдерживать скоропалительную инициативу. (Вспомним запоздалое прозрение «Не сметь командовать!», оказавшееся

невостребованным.) Говоря грубо, любая внешняя

(государственная) инициатива для просточеловекане только не понятна, но и вредна — связана с покусительством на размеренный, налаженный, подкупающий привычностью стиль жизни. Любой реформатор в глазах лица из народа — прожектер, добивающийся то невозможного, то своекорыстного. Как у А. К. Толстого:

³²⁰ Шкловский В. Избранные сочинения. Т. 1. С. 187.

³²¹ Толстой Л. Н. О жизни. Мысли о новом жизнепонимании. М., 1911. С. 14.

525

... России предстоит,

Соединив прошедшее с грядущим,

Создать, коль смею выразиться, вид,

Который называется присущим

Всем временам...

Таким образом, первый случай — волюнтаристские посягательства на жизнь (малую социальность), плодящие зло. Модель самодержавной (кратократической) верховной власти трагична. Тяготеющий к ней Борис признается у Толстого:

От зла лишь зло родится — все едино: Себе ль мы, им служить хотим иль царству — Оно ни нам, ни царству впрок нейдет!

Самовластия кара — распаденья общего (малой и большой социальности) исход. Трагическая вина Иоанна, по Толстому, — «попрание им всех человеческих прав в пользу государственной власти» (малая социальность приносится в жертву большой).³²² Конфронтация двух типов социальности, как отмечалось, в державной плоскости дает неустойчивую фигуру. Трагическая вина Федора — «исполнение власти при совершенном нравственном бессилии».³²³Вариант, когда оснастка представителя малой социальности не достигает до понятия репрезентанта социальности большой. «Умирай вовремя», — советует Ницше. В государстве (большая социальность) страшен не демон, а серость, убожество. Облачаясь в тогу носителя ответственности, верховной власти, представитель малой социальности берет на себя функции выразителя социальности большой (роль государственного мужа). Это под силу далеко не всякому. Об И.П.Шуйском Толстой говорит: «Такие люди могут приобрести восторженную лю-

³²² Толстой А. К. Собр. сон. Т. 3. М., 1980. С. 480.

Там же.

526

бовь своих сограждан, но они не созданы осуществлять перевороты в истории. На это нужны не Шуйские, а Годуновы».³²⁴ Борис Годунов личность сильная, достойная выступать от имени большой социальности, но не настолько, чтобы отрешиться от непродуманных интервенций в историю (соблазн перестройки мира по своему «разумному» плану). Побеждает не «бремя долга, но радость игры» (Савинков). И это печально. Второй случай — предсказуемость поведения властной организации на базе отказа от «научно-обоснованных» интервенций в историю, жизнь при соответствии личностных качеств представителя малой социальности требованиям к ставленнику социальности большой. Это — раритет власти, носитель которой, избегая вопрошаний: «Я царь или не царь?», подводит действия под цензуру жизненной культуры. Жизнь, регулируясь автономными целями и ценностями, при всех починах становится лучше. Данный редкий случай достигает синхронизации малой и большой социальности, обмирщаемой активности лица и совокупного результата истории. Здесь:

Деяния и помыслы людей

Совсем не бег слепой морского вала

Мир внутренний — и мыслей, и страстей

Глубокое извечное начало.

Как дерева необходимый плод,

Они не будут случаю подвластны.

Чье я узнал зерно, знаком мне тот,

Его стремленья и дела мне ясны.

(Шиллер)

Не о жалкой апатичной венценосности, не о кротком постничестве на троне, а о выверенном творении жизни по ее внутренним целям и ценностям, подводимым под описываемый случай, должна учить аксиология, историософия, метафизика государственности.

³²⁴ Толстой А. К. Собр. соч. Т. 3. М., 1980. С. 480.

527

8.6