Практическая философия Канта

Желание, влечение, воля, мотив, интерес и связанные с ними чувства удовольствия и неудовольствия, наслаждения и страдания — все это темы практической философии, которая относится к сфере морального созна­ния, включающего нравственность как совокупность норм и традиций,

собственно нравов, а также право.

Гегель более прагматичен в понимании практической философии и включает в свой анализ отношения труда и господства. Он критически оценивает морализацию в области практического сознания и особенно политики. Однако при сравнении его рассуждений с кантовской мораль­ной философией можно констатировать и некоторые утраты. Если Кант достаточно резко разделял теоретический и практический разум как прин­ципиально разные направления синтеза понятия и созерцания, то Гегель видел в них разные уровни диалектики всеобщего и единичного. Прак­тическое сознание формируется, по его мнению, как опыт труда и гос­подства и не сводится к моральности.

Философия морали и права как основные разделы практической фи­лософии имеет дело с тем, что полагается дотеоретически, с тем, что постигается на собственном опыте, что дается человеку как существу, живущему на этой земле, а не как гносеологическому субъекту — носи­телю трансцендентального сознания, нейтральному наблюдателю Все­ленной. Естественно, что бренный человек испытывает удовольствие и страдание и этим привязан к жизни. Практическая философия — это и есть философия жизни.

Чем отличается человеческая жизнь от животной? Последняя не со­держит никакой философии и не нуждается в рефлексии. Человек, на­против, характеризуется осмысленным поведением, не просто соверша­ет поступки, повинуясь инстинкту, который и есть желание, а способен продумать их последствия и затормозить инстинктивное влечение.

Одного разума для понимания практического поведения человека явно недостаточно. Не только Шопенгауэр, но и те, кого он критиковал, прежде всего Кант и Гегель, достаточно хорошо понимали значение желания и воли в практической жизнедеятельности и адекватно оценивали степень их воздействия на теоретический разум. Однако в отличие от филосо­фов спонтанности они считали, что практический разум наряду с чув­ствами и желаниями включает априорные конструкции, наиболее ярким

примером которых являются мораль и право. Неверно представлять, буд­то непросвещенный в теоретическом отношении индивидуум — это то же самое, что и животное. На самом деле то «животное», которым фило­софия пугала человека — это своеобразная конструкция врага разума: нечто демоническое, бестия, существо, повинующееся исключительно собственным влечениям к наслаждению. Судя по исследованиям совре­менных биологов, поведение животных достаточно рационально. Точно так же антропологи рисуют жизнь первобытных людей как весьма уме­ренную, где то, что кажется эксцессами, садизмом и каннибализмом, на самом деле объясняется как своеобразный порядок.

В «Метафизике нравов» Кант начинает свое рассуждение о праве со способности желания, которую он определяет как «способность через свои представления быть причиной предметов этих представлений»^[54]. Речь идет о жизни, которая является не теоретическим процессом овла­дения предметами, но в которой человек поступает сообразно своим представлениям. Условием жизненно-практического отношения к миру служит желание или отвращение, связанные с чувствами удовольствия или неудовольствия. Конечно, бывают «незаинтересованные» удоволь­ствия от созерцания предметов, не связанные с желанием обладания.

Связанное с желанием обладать предметом представление, воздей­ствующее на чувство, Кант определяет как практическое удовольствие. Вместе с тем желание не является чисто спонтанным, а определяется тем, что философ называет интересом, который считается оправданной рассудком связью удовольствия со способностью желания. На этом ос­новании Кант отличает вожделение как чистую прихоть души от спо­собности желания.

Способность желания, как способность действовать или не действо­вать по своему усмотрению, определяется Кантом как воля совершать поступки для создания объекта. Она является самой сутью практическо­го разума. Важным в понимании воли следует считать определение ее как субъективной свободы. Воля —это не только чистый произвол, обус­ловленный чувственным побуждением, но и чистое желание. Челове­

ческий произвол стимулируется чувственными побуждениями и огра­ничивается разумом. Негативная свобода означает свободу от чувствен­ного побуждения. Позитивная свобода — это способность чистого разу­ма быть практическим.

Так Кант приходит к ограничению чувственного желания всеобщим законом на основе императивов. Ограничивающие субъективный про­извол всеобщие правила Кант называет моральными законами, если сво­бода состоит во внутреннем ограничении произвола, или юридически­ми законами в случае внешнего принуждения. При этом речь идет не столько о запрещении или репрессии страстей души, сколько об их со­гласовании. Конечно, долг, как основа такого согласования, является достаточно жестким механизмом, который многими расценивается как внутреннее самопринуждение. Однако если сравнивать моральный долг с прежними табу и обязательствами, то он обеспечивает некий компро­мисс чувственного желания и рассудочного правила.

Характерно понимание Кантом специфики нравственной или прак­тической философии и ее отличия от теоретической метафизики, опи­рающейся на априорные понятия. Он определяет нравственный закон как нечто компромиссное между счастьем и априорностью. Радость жизни и наслаждения не задаются априори, а постигаются опытом: «Одно лишь естественное стремление к утолению голода, половой инстинкт, стремление к покою, движению и (когда развиты наши при­родные склонности) к славе, к расширению нашего познания и т. п. могут каждому на свой лад дать представление о том, в чем он должен усматривать радости жизни, только опыт может указать ему те сред­ства, какими он должен их добиваться»^[55]. И далее Кант критикует по­пытки априорного предписания того, в чем, собственно, должно со­стоять счастье и удовольствие. Практическая философия как учение о нравственности должна опираться не на природные склонности, а на требования разума. Система априорных принципов определяет, по Кан­ту, не только теоретическое познание, но и практическое поведение. Поэтому метафизика нравов в отличие от описательного или сравни­тельного подхода к истории нравов и обычаев, в отличие от утилита­ризма может опираться только на априорные принципы, а не на антро­пологию. Саму моральную антропологию Кант понимает как учение о том, что в душе человека препятствует и что способствует исполне­нию нравственных законов.

Откуда появились понятия права и морали и соответствующие нор­мы? На этот вопрос можно ответить исторически (они зародились вме­сте с человеком) или философски: право и мораль неотделимы от опре­деления человека, они априорны. Поскольку познание представляет собой синтез понятий и наблюдений, постольку возникает вопрос, что соответствует понятиям морали и права на чувственном уровне. Соглас­но Канту, основанием морально-правовых отношений выступает допо- нятийное различие «своего» и «другого». Однако он не занимается их феноменологическим описанием, а сразу же связывает с понятием пра­ва: «Мое в правовом отношении — это то, с чем я связан так, что если бы кто-то другой пользовался им без моего согласия, то это нанесло бы мне ущерб»^[56].

Таким образом, Кант вынужден описать феноменологию и аналити­ку «моего» и «другого». Внешний предмет находится вне меня или в другом месте. Можно владеть предметами, находящимися вне меня, умопостигаемым способом, предметами же, находящимися в другом месте, эмпирическим. «Рассматривать и трактовать всякий предмет мо­его произвола как объективно возможное мое и твое — это априорное предположение практического разума»^[57]. Под предметом произвола по­нимается нечто, чем можно пользоваться физически. Кант вводит его как дополнительный постулат правомочия: запрещать другим посягать на предмет моего произвола, который не выводим из одних только поня­тий о праве. Речь идет о допущении, согласно которому владеть вещью и считать ее своей — это значит рассматривать использование этой вещи без моего согласия как нанесение мне ущерба. Кант различает три вне­шних предмета моего произвола: а) телесная вещь; б) произвол другого; в) состояние другого.

С владением внешними предметами обстоит не так, как с владением внутренними. Предметами можно владеть эмпирически: держать вещь в руке или занимать участок земли. Если кто-то отнимет их у меня, он нанесет ущерб моей свободе, т. е. внутреннему. Правовое владение рас­пространяется и на то, что я не держу руками, на внешнее мое, которым

я владею без держания. Исполненное по произволу другого нельзя на­звать своим, если не владеешь произволом другого в форме обещания. Можно считать своей предстоящую работу другого, если получить его обещание. Это обеспечивает независимость владения не только от мес­та, но и от времени. Таким образом, Кант вводит понятие умопостигае­мого владения по законам свободы, ибо он определяет право как «ин­теллектуальное владение предметом».

Определение эмпирического владения не представляет собой про­блемы и достигается аналитическим путем без каких-либо противоре­чий: я держу предмет, и тот, кто захочет отнять его у меня, наносит мне ущерб. Сложнее обстоит дело с определением чисто правового, умопо­стигаемого владения. Такое положение является синтетическим, выхо­дящим за пределы понятия эмпирического владения.

Например, как возможно вступление во владение участком земли? Владелец исходит из общего прирожденного права владеть землей и оказывает противодействие попыткам помешать ему. Однако это не пра­вовой акт, а произвол, характерный для естественного состояния. Если бы даже этот участок был свободным, все же нельзя сказать, что он сво­боден изначально и по природе до всякого правового акта. Генеалогия права упирается в допущение о первоначальной общности земли и на­ходящихся на ней вещей. Это, отмечает Кант, не следует путать с перво­бытной общностью земли, которая на самом деле если и была бы, то предполагала бы некий «общественный договор», по которому все отка­зываются от частного владения в пользу совместного.

Если теоретический разум достигает познания тем, что добавляет к понятиям созерцания, то практический разум поступает наоборот: все условия созерцания, обосновывающие эмпирическое владение, долж­ны быть устранены для того, чтобы можно было сказать: каждый вне­шний предмет произвола, который находится в моей власти, может стать моим в правовом отношении, не находясь в моем владении. Такая де­дукция неэмпирического владения основана на постулате практическо­го разума: правовая обязанность — поступать по отношению к другим так, чтобы внешнее (годное для употребления) могло стать для кого-то и своим.

Кант поясняет, что понятие чисто правового владения хотя и не явля­ется эмпирическим, однако имеет практическую реальность, так как применимо к предметам опыта. Однако схема применения является опос­редованной: правовое понятие, заложенное в разуме, нельзя применять непосредственно к объектам опыта и эмпирического владения; оно долж-

но быть применено к рассудочному понятию владения, т. е. не к дер­жанию, а к обладанию, к предметам, которые мыслятся как находящи­еся в моей власти. Предмет мыслится моим, если моя воля, намерева­ющаяся использовать данный предмет, не противоречит закону внешней свободы: этот внешний предмет мой, потому что на всех остальных этим возлагается обязанность воздерживаться от пользования этим предметом.

Конечно, здесь не все обстоит гладко. Сам Кант указывает на проти­воречие тезиса (возможно иметь нечто внешнее своим, хотя и не вла­деть им) и антитезиса (невозможно иметь нечто внешнее своим, если не владеть им), однако снимает его признанием истинности обоих положе­ний: в первом речь идет об эмпирическом владении, а во втором — об умопостигаемом. При этом доказательство второго невозможно и не­нужно, так как практический разум не нуждается в созерцаниях и устра­няет эмпирические условия. Он относится к миру свободы, а свобода состоит в независимости от эмпирического принуждения. Если теоре­тический разум должен подтверждать свои положения опытом, то прак­тический разум, ориентированный на ценности, отрицает и преодолева­ет давление фактов.

2.