§ 4. Проблема устройства сложной сущности

Моделируя соотношения сложной сущности и ее начал, Аристотель столкнулся с серьезной проблемой. С одной стороны, если единство материи и сути бытия должно быть сущностью, то оно в этом случае обязано представлять собой определенное нечто и быть единичной вещью, самостоятельной и отдельной.

С другой же стороны, его начала - материя и суть бытия -тоже должны быть сущностями (чтобы не-сущности не оказались «первее» сущностей), следовательно, должны быть подлежащими и определенными нечто, т.е. единичными вещами, одними по числу, самостоятельными и отдельными от других вещей. Здесь и возникает трудность: если начала - суть бытия и материя - являются в одинаковой степени подлежащими и определенными нечто, то сложная сущность не будет сущностью, поскольку она не будет единой и не сможет показать себя в качестве определенного нечто. Можно ли назвать единой ту вещь, которая есть следствие механического сложения двух совершенно самостоятельных единичных вещей, наподобие демокритовских атомов? Едва ли. Такая вещь будет единой только по названию, ибо собственно единства-то, понимаемого как самостоятельная сущность, в ней и нет. А пока такое единство не будет показано в качестве самостоятельной сущности, говорить о том, что сложенная вещь есть сущность, не приходится. Но если последняя не является сущностью, то суть бытия и материя - не начала её.

375

Предположение о том, что сложная сущность - это, конечно, сущность, а её начала - не сущности, должно быть оставлено без внимания, поскольку и сложная сущность в таком случае не будет сущностью: откуда она могла бы приобрести бытие сущностью, если её начала таковыми не являются?

Видно, что конфликт возникает от того, что оба начала сложной сущности — суть бытия и материя - в одинаковой степени претендуют на роль сущности. Видно также, что ситуация не оставляет больших возможностей для движения мысли: быть в одинаковой степени подлежащим и определенным нечто материя и суть бытия вряд ли могут, сохранив при этом сложную вещь именно как сущность, поэтому мысль оказывается перед необходимостью счесть их подлежащими и определенными нечто в разной степени или в разных смыслах.

Сложная сущность, конечно, должна быть единичной вещью -определенным нечто¹; её начала тоже должны быть сущностями, но по-разному: одно из них может сохранить за собой бытие определенным нечто, а другое - нет . И именно от одного из начал сложная сущность примет на себя бытие определенным нечто. Анализ показывает, что в большей степени, нежели материя, на роль сущности «по-преимуществу» претендует суть бытия.

Стоит отметить, что аристотелевские представления о сущностях и о критериях бытия сущностями, по-видимому, менялись. На первых порах, когда Аристотель материю считал источником единичности вещи, главным критерием сущности он считал бытие последним подлежащим. Разумеется, бытие определенным нечто в качестве особенности сущности Аристотель не отменял, но причину, обусловливающую сугубую единичность единичной вещи видел том, что в ней является последним подлежащим.

¹Если она не такова, если она не единичная вещь, то и начала её - не сущности. В таком случае вообще не ясно, что бы могло быть признано сущностью.

* «Невозможно, — говорит Аристотель, - чтобы сущность состояла из сущностей, которые находились бы в ней в состоянии осуществленности, ибо то, что в этом состоянии осуществленности образует две вещи, никогда не может быть в том же состоянии одним; но если это две вещи в возможности, то [в осуществленности] они могут стать одним (например, двойная линия состоит из двух половин, но в возможности; обособляет же их осуществлснность); поэтому, если сущность есть одно, она не будет состоять из сущностей, которые содержались бы в ней, и притом таким способом, о котором правильно говорит Демокрит, утверждающий, что невозможно, чтобы одна вещь состояла из двух или чтобы одна стала двумя, так как сущностями он считает неделимые (атоия) величины. Очевидно, что подобным же образом будет обстоять дело и с числом, если число есть, как утверждают некоторые, сочетание единиц: или два не есть единое, или единица содержится в нем не в состоянии осуществленности» (Аристотель.

Метафизика 1039 а 2-14).

376

Сделав такой выбор, он с неизбежностью должен был материю представить как определенное нечто, т.е. как самостоятельную единичную вещь, что он и сделал¹. Именно материя должна была делать вещь определенным нечто и именно потому, что сама является определенным нечто.

Несмотря на сомнительный характер предположения о том, что материя есть определенное нечто, Аристотель, видимо, в течение какого-то времени пользовался им, не пытаясь его пересмотреть. Такое положение дел могло продолжаться лишь до тех пор, пока суть бытия Fieстала сущностью. Придание сути бытия статуса сущности тотчас повлекло за собой признание её определенным нечто". Однако два определенных нечто, как уже выяснилось, в одной сложной сущности существовать не могут, поэтому было необходимо одну из сущностей указанного признака лишить.

Нет ничего удивительного том, что в глазах Аристотеля именно материя лишилась бытия определенным нечто. Было бы странным, если материя, сама по себе не имеющая определений создаваемой из неё вещи и принимающая их от сказуемого, сохранила бы бытие определенным нечто, а суть бытия, которая в неопределенную еще материю вносит определенность³ (точнее, бытие определенным нечто), этот признак утратила бы. Рассуждая более или менее строго, материю и нельзя было считать определенным нечто, по крайней мере, в такой же степени, как это свойственно единичной вещи, созданной из

¹ К примеру, определенным нечто Аристотель называл материю в ХП книге «Метафизики», и усматривал п ней важнейший признак сущности - быть единичной вещью. Правда, как уже говорилось, он при этом добавлял, что материя такова «по внешней видимости» ( См.: Аристотель. Метафизика 1070 а 8-11), но она не могла не быть определенным нечто, будучи сущностью. Строго говоря, это рассуждение Аристо теля не кажется точным и оправданным. Разумеется, сложенные через «соприкосновение» в штабеля доски, являются единичными вещами и потому каждая из них по нраву может быть названа «определен ным нечто»; но в этом случае они не рассматриваются как материал для стола или стула.

Как только они начинают рассматриваться в качестве материала для стола или стула, они перестают быть определенным нечто (поскольку являют собой множество, лишенное единства) и плохо выполняют роль подлежащего. По крайней мере, одной материи оказывается недостаточно для того, чтобы она успешно выполняла роль подлежащего. В самом деле, во всех ли случаях можно сделать подлежащим то, что является не вещью, а материалом вещи? Если бы кто-нибудь, глядя на разбросанные рядом друг с другом доски, спросил: «Что это такое?», и получил бы ответ: «Эти доски, лежащие друг возле друга, есть стол», то он, вероятно, был бы очень удивлен, и его недоумение было бы правомерным. Очевидно, что такое высказывание бы ло бы оправданным лишь при вкладывании в него не точного, а некоего переносного смысла, либо же если бы оно учитывало будущую судьбу этих досок - стать столом.

² Напомним, что эйдос, сказывающийся не об одной, а о многих вещах, не признавался Аристотелем «оп ределенным нечто».

Чтобы вносить определенность во что-то неопределенное, эту определенность необходимо уже иметь.

377 материи и сути бытия. Аристотель понимал её в качестве определенного нечто только в силу своих первоначальных установок.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что как только суть бытия стала пониматься в качестве сущности, признак «последнего подлежащего» должен был уступать первенство признаку бытия «определенным нечто» в определении критерия того, что значит быть сущностью. А материя, за которой сохраняется бытие последним подлежащим, иногда даже не называется Аристотелем сущностью. Разумеется, она обречена быть подлежащим (причем последним) и сущностью, но статус бытия последним подлежащим и претензии материи на роль сущности заметно меняются.

Седьмая книга «Метафизики» Аристотеля демонстрирует этот новый подход к пониманию рассматриваемой проблемы. Видно, что в мышлении Аристотеля уже произошли весьма заметные изменения. В третьей главе указанной книги мыслитель подводит итог краткому рассмотрению того, что обычно считают сущностью и констатирует, что сущность — это то, что не сказывается о субстрате, но о чем сказывается все остальное¹.

Читающий эти строки аристотелевского трактата исследователь найдет, что это вполне понятная позиция, содержание которой оправдано аристотелевскими установками. Но, вдруг, вслед за только что обозначенной мыслью о сущности, Аристотель заявляет, что «нельзя, однако, ограничиться только этим утверждением, ибо этого недостаточно: само это утверждение неясно, и к тому же сущностью оказывается материя»². Стагириту теперь кажется недостаточной и даже неясной мысль о сущности как последнем подлежащем, а, кроме того, его вроде теперь уже не устраивает и требование того, чтобы материя была сущностью. Вслед за этим Аристотель приступает к изложению резонов тех, кому материя кажется единственной сущностью, и делает это довольно убедительно. Но после этого он заявляет: «Так вот, для тех, кто исходит из этих соображений, сущностью оказывается материя. Но это невозможно: ведь считается, что существовать отдельно и быть определенным нечто больше всего свойственно сущности, а потому форму и то, что состоит из того и другого,

¹ См.: Аристотель. Метафизика 1029 а 8-9.

² См.: Аристотель. Метафизика 1029 а 10-11.

378 скорее можно бы было считать сущностью, нежели материю»¹. Получается, что невозможно, чтобы сущностью была материя и именно потому, что для материи не свойственно отдельное существование и бытие определенным нечто. Создается впечатление, что вместе с выдвижением сути бытия на роль сущности и подлежащего Аристотель смещает акцент в критериях сущности с бытия «последним подлежащим» на бытие «определенным нечто». Если материя есть сущность в меньшей степени, чем суть бытия, то бытие последним подлежащим уже не является решающим критерием для определения сущности. Напротив, если суть бытия делается сущностью в большей мере, чем материя², то это означает, что критерием определения сущности становится бытие определенным нечто и отдельность существования.

Быть сущностью - значит именно быть определенным нечто, фактически быть единичной вещью; иначе говоря, сущность существует только в настоящем, т.е.

только в бытии. Обязательным же условием существования материи является её небытие единичной вещью в тот момент, когда она есть материя, т.е. когда она не перестала быть материей и не стала еще отличной от материи единичной вещью. Тогда, когда материя есть именно материя, она обязательно должна не быть единичной вещью, для которой она есть материя; в противном случае она уже не была бы материей. Следовательно, небытие той единичной вещью (сложной сущностью), материей которой материя является, есть непременное условие существования материи. Как же её можно считать сущностью, если важнейшим признаком последней является бытие определенным нечто и отдельность существования? Сущностью правильно считать то, что есть сущность, а не то, что по необходимости не есть сущность, хотя и может ею стать. Сущность есть то, что есть сущность, а то, что не есть сущность, есть не-сущность, по крайней мере постольку, поскольку оно не есть сущность. Материя именно потому, что она есть материя, не должна быть сущностью.

¹ Аристотель. Метафизика 1029 а 27-29.

² Аристотель замечает, что если нечто (суть бытия) есть причина бытия вещи и сущности (поскольку является источником определенности), «то можно, пожалуй, назвать его самой сущностью» {Аристо тель. Метафизика 1043 b13-14).

379

Бытие определенным нечто, ставшее основным критерием для определения сущности, дифференцирует начала, входящие в состав сложной сущности. Сущностью следует считать то, что фактически, если угодно, в настоящий момент есть сущность, что существует как сущность, а таковым бытием сущностью обладают только суть бытия и сложная сущность. То, что фактически не есть сущность, но лишь может ею стать, называть сущностью неверно, по крайней мере, в такой же степени, как и первые две сущности. Материя есть то, что не есть сущность, хотя и может ею быть.

С другой стороны, материя не может не быть сущностью, ибо в таком случае сложная сущность окажется составленной в том числе и из несущности и последняя будет «первее» сущности. Поэтому, материю все-таки следует считать сущностью¹, но не первично, не «по-настоящему», если угодно, не в «чистом» виде (сущность в «чистом» виде суть та, которая есть сущность, а не та, которая одновременно и есть, и не есть сущность), а только в возможности. Именно так Аристотель и подходит к трактовке материи в восьмой книге «Метафизики». Здесь он существенно уточнил свое понимание материи как определенного нечто, заявив, что материя не является определенным нечто. Это очень важное признание, поскольку оно вступает в очевидное противоречие с пониманием материи, предложенным выше (см. XIIкн. «Метафизики»). Однако материя не является определенным нечто не совершенно и во всех смыслах², а только в действительности, тогда как в возможности она все же есть это определенное нечто³. Если для сущности существенно быть единичной вещью (определенным нечто), то материя изменяет свой статус как сущности: она его и не утрачивает полностью, но оказывается сущностью и определенным нечто в возможности, а не в действительности. В результате сделанного различения материя и суть бытия предстали в виде противоположностей возможности и действительности.

«И субстрат есть сущность; в одном смысле это материя...» (Аристотель. Метафизика 1045 b26—27).

² Это и понятно, ведь если бы она была совершенно лишена указанного признака, то не могла бы ника ким образом претендовать на роль сущности пусть даже в каком-то не первоначальном смысле. Тогда сложная сущность оказалась бы составленной из не-сущностей, и последние были бы началами сущно сти.

³ «Я разумею здесь под материей, - писал Аристотель, - то, что, не будучи определенным нечто в дейст вительности, таково в возможности» (Аристотель. Метафизика 1042 а 27-28).

380

Итак, материя и суть бытия выступают как возможность и действительность. Строго говоря, термины «возможность» и «действительность» следовало бы перевести как «способность» и «деятельность». Древнегреческое слово 8i3vaui

<< | >>

↑

Источник: ЛЕБЕДЕВ Сергей Павлович. ГЕНЕЗИС ПЕРВЫХ ФИЛОСОФСКИХ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ПРОГРАММ. Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук. Санкт-Петербург - 2008. 2008

Еще по теме § 4. Проблема устройства сложной сущности:

- Гносеология и эпистемология -

- Аксиология - Герменевтика - Гносеология - История философии - Логика - Онтология и теория познания - Основы философии - Политическая философия - Социальная философия - Философия образования - Философия права - Философия религии - Этика, эстетика - Lecture.Center