Учение Бэкона об индукции

Лекция, читанная 12 ноября 1952 года

В предыдущей лекции я изложил основные черты учения Фрэнсиса Бэкона о знании, те черты, которыми теория по­знания этого философа отличается от теории познания всех предшествовавших ему философских учений.

Вы уже знаете, что Бэкон сделал первую в истории фило­софии Нового времени попытку преодолеть созерцательность знания, характерную как для античной, так и для схоластиче­ской мысли — мысли феодального общества. В знании Бэкон видит силу, покоряющую природу. В то же время он разъясняет, что покорить природу человек может, только если он обладает действительным знанием. Тем самым, как я показал в прошлой лекции, позиция Бэкона принципиально противоположна пози­циям современных идеалистов, англо-американских прагмати­стов, которые без всякого на то основания рассматривают Бэко­на в качестве родоначальника собственной теории познания.

Я показал далее, что хотя верховной задачей знания Бэкон провозгласил задачу практическую — покорение природы вла­сти человека, — его следует также отличать и от позднейших буржуазных утилитаристов, этих близоруких эмпириков, кото­рые полагали, будто ценность всякого знания должна измерять­ся непосредственными практическими выгодами или результа­тами познания.

Бэкон считал оправданным то знание, которое приводит к практическому овладению природой, но он хорошо понимал,

что нельзя к каждому исследованию, к каждому действию мыс­ли предъявлять требование, чтобы это исследование тут же, сразу, немедленно, в данный момент дало тот или иной ощу­тимый практический результат. Есть исследования настолько сложные, что до поры до времени они практического результата еще не дают. Этот практический результат обнаружится лишь впоследствии, и он будет оправданием всех предшествующих ему исследований. Но все же должно пройти некоторое время для того, чтобы результат мог быть получен.

К этому сводится смысл того различения двух видов опы­тов, которое приводил Бэкон и которое было изложено мною в прошлой лекции: есть опыты «плодоносные» и есть опыты «светоносные», говорил Бэкон. «Плодоносные» опыты — это те, которые дают непосредственный практический результат, «све­тоносные» опыты — это опыты, которые тоже дают практиче­ский результат, но не непосредственно, а опосредовано — в силу того, что проливают свет на причинные связи явлений природы.

Сегодня я приступаю к характеристике собственно логиче­ского учения Бэкона.

Бэкона в логике интересовали прежде всего те операции мышления, которые приводят к установлению причин явлений природы. Саму же причинную связь Бэкон понимал матери­алистически. Его логическое учение опиралось на материали­стическое философское мировоззрение. Лозунгом его логики было обращение к самим вещам, а не к словам, какими ве­щи обозначаются, и даже не к понятиям о самих вещах. Мы должны ввести людей, писал Бэкон, в подробности вещей так, чтобы они отказались от всяких понятий и начали обращаться с самими вещами. Что это значит — отказаться от всяких по­нятий? Это значит отказаться от всяких предвзятых понятий, не опирающихся на анализ, на исследование самих вещей. Это значит, другими словами, усомниться в достоверности всего

предшествующего знания как знания, не имеющего своей зада­чей обращение к фактам.

Отсюда — требование Бэкона: подвергнуть сомнению все то, что до сих пор в предшествующей схоластической науке и философии считалось истинным знанием. Впоследствии мы с тем же требованием встретимся у Декарта.

У Бэкона, так же как и у Декарта, требование предваритель­ного сомнения в истинности всего того, что считалось истин­ным предшествующей наукой и философией, отнюдь не было тезисом агностицизма — учения, принципиально отвергающего возможность получения достоверного, истинного знания дей­ствительности.

Тем самым мы приходим к выводу, что бэконовское со­мнение следует принципиально отличать от позднейшего агно­стицизма, распространившегося в идеалистической философии, начиная с середины XVIII в. Провести это различение тем более необходимо, что как раз в Англии, в той стране, где родился и действовал Бэкон, впоследствии возникают классические уче­ния агностицизма, в том числе учение Юма, которое Энгельс в книге «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии» охарактеризовал как учение — наряду с учением Канта, — являющееся образцом агностицизма.

Бэкон не агностик. Наоборот, он исходит из глубочай­шего убеждения в том, что истинные причинные связи явле­ний природы могут быть постигнуты, но этого нельзя сделать на прежних путях развития науки и философии; их не добыть с помощью прежней логики.

Отсюда, во-первых, требование предварительного сомне­ния, а во-вторых, критика предшествующей схоластической логики. В центре этой критики находится силлогизм. Сил­логизм состоит из посылок, которые являются суждениями. Суждения состоят из понятий. Понятия, входящие в посылки

силлогизма, представляют собой продукт слишком поверхност­ного, поспешного обобщения. Это понятия, которые добыты не путем методического исследования — при их образовании наша мысль совершает необоснованный скачок. Но если поня­тия, лежащие в основе посылок, недостоверны, то недостоверны и заключения. А потому силлогизм как логическая форма мыш­ления ставится Бэконом под сомнение.

Современная Бэкону наука, как он ее понимал, имеет сво­ей задачей истинное познание причин: она способна вооружить нас средствами для покорения природы власти человека; она может опираться на новую логическую форму умозаключе­ния, в которой недостатки прежнего силлогизма — чересчур поспешный переход к обобщениям — заменяются методи­ческим, последовательным, обоснованным движением мысли, приводящем к достоверному обобщению.

Бэкон критикует те формы индукции, какие были известны античной логике. Античная индукция, а также индукция, из­вестная схоластической логике, основывается, согласно Бэкону, на простом перечислении единичных случаев, подтверждающих обобщение и игнорирующем случаи, противоречащие обобще­нию. Такой способ обобщения Бэкон считает ребяческим и, разумеется, неспособным привести к подлинно достоверному обобщению. Этот способ обобщения Бэкон назвал индукцией через простое перечисление, в котором не встречается проти­воречащего случая.

Античная теория индукции не обращала достаточного вни­мания на важность того, чтобы при индуктивных обобщениях учитывались случаи, противоречащие выводу. Она опиралась почти исключительно на случаи, подтверждающие индуктивное обобщение. Бэкон считал это основным пороком старой индук­ции и стремился противопоставить античному и средневеково­му пониманию индуктивного обобщения собственную, новую теорию индукции, которая принимает во внимание не только случаи, подтверждающие обобщение, но и случаи, ему проти­воречащие, что ограждает нашу мысль от слишком поспеш­ных, необоснованных заключений, входящих в противоречие

с действительностью. Бэкон требует обобщений достоверных, обоснованных.

Бэконовская логика, в центре которой стоит теория индук­ции, в качестве своей посылки имеет исследование аналити­ческой деятельности ума. Условием истинного познания реаль­ности Бэкон считал анализ, разложение сложного факта или явления на элементарные составные части. И это не случайно.

Энгельс показал, что в возникновении науки Нового време­ни, восходящей в своих истоках к середине XV в., необходимым этапом был этап аналитического мышления, аналитического расчленения изучаемых сложных явлений на их простые со­ставные части. Этим Энгельс объясняет и то обстоятельство, что в первое столетие развития науки Нового времени гос­подствующим методом мышления оказался метод метафизиче­ский. Привычка аналитически расчленять предмет на составные части, которые существуют как бы рядом одна с другой, не­зависимо одна от другой, изолированно, вне всеобщей связи, породила метафизический способ мышления.

Вот почему Энгельс говорил, что именно Бэкон (а после Бэкона — Локк) был тем философом, который перенес мета­физический метод мышления, стихийно сложившийся в ходе развития естественных наук начиная с середины XV в., в фи­лософию и закрепил его там в виде метафизического способа мышления.

Вот как сам Бэкон отзывается о значении анализа для по­знания истинной природы вещей: «Мы строим в человеческом ^[69]

разуме, — говорит он в афоризме 124 части I „Нового Органо­на", — образец мира таким, каким он оказывается, а не таким, как подскажет каждому его мышление. Но это невозможно осуществить иначе, как рассеканием мира и прилежнейшим его анатомированием» ^[70][71]\

Здесь не случайно речь идет о «рассекании», об «анатоми­ровании». «Итак, — пишет он в другом месте — в афоризме VII части II „Нового Органона", — необходимо разделение и раз­ложение тел...»³⁾

Но выдвигая перед современной ему наукой требование анализа, анатомирования, рассечения, Бэкон понимает анализ широко — не только как непосредственное физическое рассече­ние сложного тела на составные части или элементы. Он пони­мает роль, какая в этом анализе принадлежит абстрагирующему мышлению. Он показывает, что этот анализ осуществляется не только и даже не столько путем прямого непосредственного фи­зического рассечения сложного тела на составные части, сколь­ко посредством разложения, совершаемого в уме посредством научной абстракции. Бэкон писал: «...необходимо рассечение и разложение тел, конечно, не огнем, но посредством размыш­ления и истинной индукции с помощью опытов, а также посред­ством сравнения с другими телами и сведения к простым при­родам и их формам, сходящимся и слагающимся в сложном» ^[72]\

Эта логическая природа анализа, как его понимал Бэкон, состоит в его логическом учении в самой тесной, непосред­ственной связи с его теорией индукции, с тем, что для нее

наиболее показательной чертой является принцип отбрасыва­ния в явлениях, в телах всего того, что не может быть формой, обуславливающей свойства, наблюдаемые нами в телах.

В другом месте, повторив снова о том, что разложение и расчленение природы следует совершать не огнем, но разу­мом, Бэкон добавляет: «Поэтому первая работа истинной ин­дукции есть отбрасывание или исключение отдельных природ, которые не встречаются в каком-либо примере, где присутству­ет данная природа, или встречаются в каком-либо примере, где отсутствует данная природа, или встречаются растущими в ка­ком-либо примере, где данная природа убывает, или убывают, когда данная природа растет» ^[73]\

В дальнейшем я подробно охарактеризую индукцию Бэко­на и покажу, что в его учении об истинной научной индукции имеется уже зародыш (причем развитый на основе материализ­ма, а не идеализма и агностицизма) учения об индуктивных методах исследования. Это самое интересное в теории индук­ции, развитой Бэконом.

Здесь надо перейти к характеристике учения Бэкона о фор­мах. Понятие формы чрезвычайно важно в философии и логике Бэкона, но вместе с тем оно (надо признать это со всей опреде­ленностью) — одно из наименее ясных понятий бэконовской фи­лософии. Бэкону не удалось добиться свободного от противоре­чий, от неясностей определения того, что он разумел под формой.

В афоризме 4 части II «Нового Органона» мы находим следующее разъяснение понятия формы: «...Форма, — пишет Бэкон, — какой-либо природы такова, что когда она установле­на, то и данная природа неизменно за ней следует. Итак, Форма постоянно пребывает, когда пребывает и эта природа, она ее вполне утверждает и во всем присуща ей. Но эта же Форма такова, что, когда она удалена, то и данная природа неизменно исчезает» ^[74]\

Я поясню эту мысль на примере, которым пользуется сам Бэкон.

Что такое форма теплоты? — спрашивает Бэкон и отвечает: форма теплоты есть род движения. Там, где этот род движения налицо, имеется всегда и теплота, там, где этот род движения отсутствует, отсутствует и теплота. При наличии формы всегда будет налицо и обусловленная этой формой простая природа. Там, где нет формы, нет и соответствующей, обусловленной ею простой природы. Итак, продолжает Бэкон, форма «постоянно отсутствует, когда отсутствует эта природа, постоянно удержи­вает ее и только ей присуща. Наконец, истинная Форма такова, что она выводит данную природу из источника какой-либо сущности...». Значит, истинная форма теплоты будет такой, ка­кая выводит данную простую природу — теплоту из источника какой-либо сущности, которая пребывает во многом и, как го­ворят, более известна в природе, чем самая форма. Итак, наше требование и предписание относительно истинной и совершен­ной аксиомы знания состоят в том, чтобы была «открыта другая природа, которая могла бы быть превращена в данную природу, но была бы, однако, ограничением более известной природы наподобие истинного рода».

Прошу обратить внимание на то, что Бэкон не говорит (а это было бы гораздо проще, и его мысль тогда была бы гораздо определенней), что форма — это причина свойства вещей. Он не говорит, что определенный род движения есть причина того физического явления, которое мы называем теплотой. Нет, он называет теплоту в данном примере «простой природой», форму называет «другой природой», которой эта простая природа обусловлена. Этого мало, в «Новом Органоне» и в другом своем основном сочинении «О достоинстве и росте наук»^[75]Бэкон определяет форму как закон. Он разъясняет, что когда мы говорим о формах, мы понимаем под этим не что иное как те законы и определения чистого действия, которые создают какую-либо простую природу, как, например, теплоту, свет, вес,

во всех возможных материях и воспринимающих эти материи предметах. Итак, поясняет он, одно и то же есть форма тепла или форма света и закон тепла или закон света.

Из сказанного видно, что у Бэкона мы обнаружили два оттенка понятия формы. Во-первых, форма есть природа, ко­торой обусловлена другая простая природа; при этом форма есть природа, вытекающая из какой-либо сущности, ограни­чением которой эта форма является. Во-вторых, форма пони­мается и как закон простой природы, этой формой обуслов­ливаемой.

Сведение в одно целое понятия формы, свободное от неяс­ностей и двусмысленностей с учетом тех различных оттенков значения слова «форма», которое мы обнаружили у Бэкона, затруднительно. Может быть, отчасти это объясняется афори­стической формой изложения Бэкона. Он писал свои сочинения не в форме рассуждения, последовательно развивающегося и си­стематически охватывающего все вопросы данной темы, а в фор­ме отдельных афоризмов. Афористичность придает его изло­жению известную отрывочность. И благодаря афористической форме остается недоработанной связь используемых им некото­рых важных основных понятий. Как бы то ни было, но оконча­тельной ясности в понимании формы у Бэкона мы не находим.

После этих предварительных замечаний приступим к рас­смотрению центрального учения логики Бэкона — его теории индукции.

В индукции Бэкон видит метод, общий для всех наук: для этики, для политики, для логики, так же как и для естествен­ных наук. Вообще Бэкон резко подчеркивает единство науки, несмотря на обособление ее специальных областей. Полное обособление специальных наук обрекло бы науку, полагал он, на бесплодие.

В чем следует искать единую общую основу в различных науках? Ответ на этот вопрос, который Бэкон дал в двух своих основных произведениях, оказывается одинаковым: в «Новом Органоне» он доказывает, что великой матерью всех наук явля­ется естествознание. В сочинении же «О достоинстве и росте на­ук» этим названием — «мать науки» отмечена та наука, которая

содержит в себе общие основные положения всех отдельных на­ук. Бэкон называет ее, следуя аристотелевской традиции, первой философией. Такая наука — первая философия — еще не разви­та, хотя она могла бы иметь большое значение, так как система таких общих основоположений и доставляет доказательство существенного единства природы во всех ее проявлениях.

В «Новом Органоне» и в сочинении «О достоинстве и росте наук» Бэкон формулирует несколько таких основоположений, общих для специальных наук. Вот они:

Равные величины, прибавленные к величинам неравным, дадут величины неравные. Это первая общая для всех наук аксиома, или основоположение.

Второе общее для всех наук основоположение: что согла­совывается с одним и тем же третьим, согласовывается между собой. Это, в сущности, формулировка аксиомы, согласно ко­торой две величины, порознь равные третьей, равны между собой.

Третье основоположение: природа открывает себя, главным образом, в минимальных, наименьших, ускользающих от непо­средственного чувственного восприятия частиц вещества, их движений, их свойств.

И, наконец, четвертое общее для всех наук положение: все изменяется, но при этом ничего не погибает.

Все это изложено в афоризмах части I «Нового Органона» и в части II сочинения «О достоинстве и росте наук».

Бэкон не обсуждает более подробным образом ни проис­хождение этих основоположений, ни их обоснование, но ука­зывает, что эти четыре аксиомы представляют собой результат индукции.

Здесь, как нетрудно заметить, обнаруживается круг в его рассуждениях: с одной стороны, эти четыре основоположения являются для него предпосылками его индуктивного метода, а с другой стороны, оказывается, что эти основоположения представляют сами результат индукции, они и обосновывают возможность индукции; и сами добыты посредством индукции.

Основное отличие индукции Бэкона от индукции Ари­стотеля и схоластов было мною уже ранее охарактеризовано. Дополню: у Аристотеля и у схоластов метод индукции за­нимает чрезвычайно скромное место. У Бэкона же индукция рассматривается как почти единственно правильный метод, рас­пространяемый почти на все знание. Это первое различие.

Второе различие состоит в том, что Бэкон не только при­дает индукции гораздо большее значение, чем то, которое ей придавала добэконовская логика — он иначе, чем Аристотель в своей логике, понимает логический характер индукции.

Я только что сказал, что индукция Бэкона отличается от добэконовской пониманием логического характера индук­тивных умозаключений. Целью исследования природы Бэкон считает уяснение явлений, приводящее к знанию форм про­стых природ. В каждой вещи, полагал он, то, что мы называем формой ее простой природы, например форма теплоты, су­ществует не изолированно от других природ той же самой вещи. Вещь есть сумма разнообразных природ. Поэтому, что­бы найти форму известной простой природы, надо в предмете выделить и исключить все то, что только случайно связано с этой простой природой, то, что не относится к ней. Если это исключение проведено методически и полно, то как ре­зультат должна получиться форма, т. е. та вытекающая из сущ­ности предмета природа, которой обусловлена данная простая природа.

Однако мы не можем, по Бэкону, реально, физически исклю­чить или отвлечь те принадлежности предмета, те его природы, которые не состоят в существенном отношении к данной про­стой природе. Мы не можем сделать этого потому, что в самом предмете все его природы существуют слитно, вместе, без ре­ального разъединения, не изолированно.

Таким образом, мы можем идти только путем исключе­ния всего того, что случайно для данной простой природы, а вместе с тем мы не можем достигнуть реального исключения, так как в предмете все его природы слиты вместе. Поэтому установление формы возможно только как логический процесс отвлечения, логический процесс абстракции. В этом процессе

те принадлежности предмета, те обстоятельства предмета, ко­торые не имеют к исследуемой простой природе существен­ного отношения, выделяются только логически, в уме иссле­дователя, в отвлечении, а все исследование ведет к выводу, что обстоятельства или принадлежности, оставшиеся не ис­ключенными, и будут действительной формой данной простой природы.

Каким же образом можно провести подобное исследова­ние? Бэкон рекомендует для его осуществления обзор фактов, основывающийся на двух положениях. Это, собственно говоря, не два, а одно и то же положение, но рассматриваемое с двух сторон.

По Бэкону, существует самое тесное отношение, самая тес­ная связь между формой и обусловленной ею простой природой. Где есть известная простая природа, там есть и ее форма. Это первое положение.

Из первого положения, согласно которому, где есть из­вестная простая природа, там есть и ее форма, Бэкон выводит необходимость первого обзора. В этом обзоре должны быть собраны все предметы, которые имеют данную простую при­роду. Так как наличие данной простой природы предполагает, что непременно должна существовать и ее форма, то все эти предметы, очевидно, должны иметь эту форму. Но так как эти предметы разнообразны, а форма простой природы должна быть непременно для всех них одна и при этом должна быть для них одинакова, как одинакова и сама простая природа, получается, что все, чем предметы отличаются друг от друга, ни в коем случае не может быть формой этой простой природы, и все такие отличия должны быть безусловно исключены.

Схематически это можно представить так.

Мы составляем обзор, включая в него все те предметы, в которых исследуемая простая природа имеется налицо. Пусть этой простой природой, скажем, будет теплота. Где есть простая природа, там должна быть и ее форма. Но где же искать в пред­метах эту форму? Предметы сложны, каждый заключает в себе различные принадлежности, или обстоятельства. Часть этих об­стоятельств во всех этих предметах будет одинаковой, часть —

различной. Например, во всех предметах будут одинаковыми обстоятельства: а, Ь, с, и в то же время другие обстоятельства будут различными.

Так как форма для простой природы теплоты должна быть одна и одинакова для всех случаев, ее проявления, очевидно, что все те принадлежности предметов, которыми эти предметы отличаются друг от друга, должны быть исключены как такие, среди которых эта форма не может быть найдена.

Что же осталось не исключенным? Принадлежности α, δ, с, повторяющиеся во всех этих предметах, где имеется налицо данная простая природа. Значит, эту форму надо искать среди каких принадлежностей. Среди α, δ, с.

Но мы еще не знаем, какова форма. Может быть, этой формой будет а, может быть, δ, может быть с. Но во всяком случае искать эту форму надо не среди исключенных, а только среди a_f bи с.

Такова идея или таков принцип первого обзора, который Бэкон считает необходимым для отыскания формы данной простой природы.

Среди этих оставшихся в результате операции исключения и сходных в различных пределах элементов, или принадлежно­стей, — а они могут быть более или менее многочисленными — мы должны искать форму данной простой природы. И хотя среди них непременно должна оказаться форма исследуемой простой природы, среди них могут быть и такие элементы, которые лишь случайно соединились с исследуемой простой природой.

Может быть, например, Ь только случайно соединилось с исследуемой простой природой Т, а на деле не имеет к ней существенного отношения, какое существует между формой и обусловленной формой простой природой; поэтому, чтобы ис­ключить эти случайные элементы, или принадлежности, нужно составить второй обзор. В этом втором обзоре должны быть собраны все те предметы, которые известными своими чертами или элементами, будут сходны с предметами первого обзора, но которые отличаются от них тем, что не имеют исследуемой простой природы.

Так как форма необходимо отсутствует там, где отсутству­ет сама производимая ею простая природа, получается, что все, что каждый из предметов второго обзора имеет сходного с предметом, который обладает исследуемой простой природой, не может иметь отношения к форме.

Поясню: предметы первого обзора характеризуются тем, что в них везде имеется налицо данная простая природа, форму которой мы ищем. А во втором обзоре мы собираем такие предметы, которые не имеют этой простой природы. В то же время они частично сходны с предметами из первого обзора.

Мысль Бэкона такова: где нет простой природы, форму которой мы ищем, там нет и самой формы.

Но в предметах второго обзора имеются те же самые эле­менты bи с, которые были и в предметах первого обзора. Там, где эта простая природа появилась, говорит Бэкон, эти элемен­ты bи с не могут быть формой простой природы, они должны быть исключены.

Чего мы добились с помощью второго обзора по сравнению с -первым? Первый обзор оставил нас в неизвестности, какой же из элементов a_f b_fс будет формой. Может быть а, может быть Ь, может быть с. Второй обзор ведет исследование дальше. Он по­казывает, что не только должны быть исключены те элементы, которые не могут быть формой простой природы T_fно должны быть исключены и b_fи с. Почему? Потому что в предметах второго обзора эти bи с были налицо, но в них не было простой природы, форму которой мы ищем, а следовательно, не может быть и самой формы. Значит, ни b_fни с не могут быть фор­мой простой природы T. Этого мы еще не знали, пока у нас был только первый обзор, но узнали после того, как проана­лизировали предметы второго обзора. Исследование предметов из двух обзоров идет последовательно. Сначала мы исключаем одну группу элементов рассматриваемых предметов — группу элементов, среди которых форма простой природы не может быть найдена. Затем мы дополнительно исключаем еще целый ряд элементов. Какой вывод отсюда следует? Какой элемент будет формой простой природы Т? Элемент а — тот, который остался в результате второго обзора не исключенным.

Таков принцип двойного обзора Бэкона. Другими слова­ми, один обзор, первый, выделяет в разнообразных предметах, имеющих известную простую природу, все то, что в них есть сходного, следовательно, все то, в чем можно искать форму исследуемой природы, — элементы α, δ, с. Второй обзор из всего этого сходного — а, Ь, с — выделяет все то, что в этих предметах не может считаться простой природой, и исключает bи с.

В результате этого повторного исключения должны обна­ружиться те элементы предметов, которые всегда налицо в этих предметах, когда у них есть данная простая природа, и которые всегда отсутствуют, когда в них нет этой простой природы, т. е. должны обнаружиться элементы, которые могут принад­лежать только форме исследуемой простой природы. Отсюда получается и определение самой формы.

Форма — это то, что имеют общего все предметы, облада­ющие данной простой природой, несмотря на различие между ними в остальных элементах, и вместе с тем это то, чего не имеет ни один предмет, не имеющий данной простой природы.

Но Бэкон не довольствуется таким исключением случай­ных элементов, элементов, среди которых не может быть найде­на форма исследуемой простой природы. Для большей обосно­ванности исследования и его результата он вводит третий обзор.

В третьем обзоре должны быть собраны все предметы, где исследуемая простая природа, скажем, теплота, проявляется в различной степени. Она имеется налицо в каждом из пред­метов третьего обзора, но проявляется она в них в различной степени, в одних предметах больше, в других меньше. Этот обзор приводит к важному заключению, подтверждающему ре­зультаты первых двух обзоров.

Дело в том, что, по Бэкону, как вы уже знаете, форма про­стой природы и сама простая природа находятся в тесной связи между собой. В результате этой связи не только существование одного — простой природы — необходимо предполагает суще­ствование другого — формы, и не только отсутствие одного — простой природы — необходимо предполагает отсутствие друго­го — формы, но и степень одного, т. е. степень простой природы, всегда предполагает соответствующую степень формы.

Если вы собрали предметы, где известная простая природа присутствует, но присутствует в них не в одинаковой степе­ни, и если мы знаем, что должно быть соответствие между степенью простого свойства и степенью обуславливающей его формы, то мы, очевидно, должны исследовать, какие же эле­менты предмета будут изменяться соответственно изменению простой природы, и именно среди этих изменяющихся элемен­тов предметов третьего обзора мы должны искать форму данной простой природы.

Вот основные черты метода открытия форм простых природ.

Теперь посмотрим, в каком отношении эта теория нахо­дится к позднейшему учению об индуктивных методах иссле­дования, как оно было сформулировано в наиболее полной и обстоятельной форме в английской логике первой половины XIX в. Джоном Стюартом Миллем в его «Системе логики».

В работах по истории логики и по теории логики можно не раз встретиться с мнением, согласно которому Бэкон был предшественником теории Милля, касающейся методов индук­тивного исследования. Это мнение ошибочное, так как оно предполагает будто Милль в более совершенной форме развил то, что в форме элементарной, несовершенной, первоначаль­ной было намечено Бэконом. В действительности отношение между методами индуктивного исследования Милля и науч­ной индукцией Бэкона совершенно иное. Милль не продолжает и не развивает Бэкона, а искажает теорию индукции, перенося ее на почву собственного идеализма и агностицизма, восходя­щего к агностицизму Юма, а вовсе не к материалистической теории Бэкона.

Конечно, можно обнаружить сходство между методами индуктивного исследования Милля и только что охарактеризо­ванными тремя обзорами Бэкона. Но это сходство доказывает только то, что Милль в своей логике заимствовал у Бэкона все то, что было рационального в теории индукции, что он обязан Бэкону рациональными сторонами своего учения об ин­дуктивных методах. Все же остальное, что мы имеем у Милля, это отступление от Бэкона, это движение от материализма к идеализму, от глубокого убеждения Бэкона в способности

человеческого ума постигнуть объективные причинные свя­зи вещей, как они существуют в самой природе, независимо от человеческого сознания, к учению агностицизма, которое не признает способности человеческого ума открыть в явлениях окружающего нас мира что бы то ни было, кроме закрепляемой привычкой и опытом ассоциативной связи явлений.

Вот в каком свете необходимо представлять отношение между индукцией Бэкона, основателя материализма в филосо­фии Нового времени, и теории научной индукции, разработан­ной Миллем.

После сказанного мы можем, не боясь впасть в заблуж­дение, охарактеризовать связь между Миллем и Бэконом, рас­смотреть то общее, что есть в индуктивных методах Милля и в индукции Бэкона. Другими словами, можно установить, чем Милль в рациональном содержании своего учения о мето­дах научного исследования обязан Бэкону.

Метод согласия или совпадения Милля, как нетрудно со­образить, представляет не что иное как по сути своей метод первого обзора Бэкона. В фенове метода остатков, который у Милля есть метод промежуточный между методом согласия и методом различия, лежит вывод по второму обзору Бэкона. Метод сопутствующих изменений Милля, очевидно, основыва­ется на третьем бэконовском обзоре.

Но есть у Бэкона и четвертый метод — метод различия; только его нельзя найти в этих трех обзорах, которые мною были охарактеризованы; его мы находим в учении Бэкона о так называемых прерогативных и преимущественных инстанциях или случаях.

Идея этих прерогативных инстанций состоит в следую­щем: Бэкон ставит перед собой задачу указать те особенные случаи, которые больше, чем какие бы то ни было другие способы могут помочь нам исключить, отделить в предме­те случайное по отношению к исследуемой простой природе от того, что необходимо связано с ней и поэтому составляет ее форму.

Бэкон насчитывает целых 27 таких прерогативных ин­станций, они очень неоднородны, некоторые из них никакого

интереса с точки зрения теории индукции не представляют, некоторые же очень важны и непосредственно дополняют из­ложенное учение Бэкона о трех обзорах.

Я изложу здесь только небольшую часть этих 27 преро­гативных инстанций — те, которые имеют прямое отношение к бэконовской теории индукции.

Первые две прерогативные инстанции представляют со­бой случаи, способствующие наиболее достоверному решению задачи, какую выполняют бэконовские таблицы-обзоры. Это, во-первых, так называемые изолированные инстанции.

Кстати, по поводу терминологии Бэкона. Бэкон любил вводить в терминологию обозначения, представляющие собой образную характеристику того, о чем идет речь. Его мышление в высшей степени склонно к метафоре, к образу. Достаточно напомнить характеристику трех методов исследования, которая принадлежит Бэкону: метод рационалистический, или догма­тический, он сравнивает с деятельностью паука, который ткет из самого себя собственную паутину; метод эмпирический он сравнивает с работой муравья; и метод истинно научный он сравнивает с работой пчелы, которая, облетая разнообразные цветы, отовсюду собирает необходимые ей вещества, и в себе перерабатывает их.

Это — пример образности тех сравнений, уподоблений, тер­минологических обозначений, какими пользуется Бэкон. Неда­ром в свое время могла возникнуть (совершенно ошибочная) теория о тождестве Бэкона с Шекспиром. Было время, когда в истории английской литературы серьезно обсуждался вопрос, не является ли автором произведений, дошедших до нас под именем Шекспира, Бэкон. Это, конечно, не выдерживает ни ма­лейшей критики. Но почему именно с Бэконом пытались отож­дествлять Шекспира? Основанием для этого был образный, яр­кий язык Бэкона. Бэкон — прекрасный философский писатель.

Я сделал это небольшое отступление для того, чтобы вы не удивлялись названиям инстанций, о которых пойдет речь. Иногда эти названия являются в высшей степени образны­ми. Например, «изолированные» инстанции — это такие слу­чаи, когда, с одной стороны, у двух предметов, совершенно

не сходных между собой во всех остальных отношениях, име­ется и сходство. Сходство это заключается в том, что они оба имеют определенный общий им элемент; другой случай, когда у предметов, во всех других отношениях полностью сходных между собой, обнаруживается различие. Оно состоит в том, что один из этих предметов имеет исследуемую простую природу, а другой не имеет ее.

Очевидно, что первый случай относится к первому обзору, а второй случай относится ко второму обзору. Но в первом обзоре вопрос идет вообще о всех предметах, отличающихся между собой, но имеющих сходство в том отношении, что им принадлежит известная общая простая природа. В «изолирован­ных» же инстанциях вопрос поставлен не только о предметах, вообще различающихся, но о предметах, различающихся между собой во всех отношениях, кроме одного — того, что они оба имеют исследуемую простую природу.

Вот этот случай, с точки зрения Бэкона, особенно важен, он особенно помогает исключению всего случайного. Все, чем различаются эти предметы, следовательно, все остальные эле­менты, все остальные черты, которыми характеризуются эти предметы, прямо исключаются при сравнении двух совершенно разновидных предметов, так как, очевидно, эти элементы, эти черты не могут относиться к исследуемой простой природе.

И точно так же — для второго обзора берутся два предмета, не только вообще сходные, как это предполагается в этом обзоре, а сходные во всех других отношениях, кроме одного, — того, чем они отличаются друг от друга, — один имеет исследуемое свойство, исследуемую простую природу, а другой не имеет ее. Именно поэтому этот случай всего больше способствует исключению всего случайного.

Теперь рассмотрим другую прерогативную инстанцию, эта инстанция относится к третьему обзору. Она обнимает случаи, которые Бэкон на своем образном языке называет «странству­ющими». Это случаи, когда известная простая природа или возникает, или исчезает.

В третьем обзоре, как вы помните, предполагалось на­блюдать предметы, отличающиеся друг от друга степенями

проявления исследуемой простой природы. В одном случае простая природа наблюдается в более интенсивной, в дру­гом случае в менее интенсивной степени. В «странствующих» инстанциях берется предельный случай этого рода. Здесь рас­сматриваемые предметы отличаются друг от друга уже тем, что в одном простая природа наблюдается в более интенсивной сте­пени, а в другом — в менее интенсивной. Различие здесь в том, что известной простой природы сначала вовсе нет, а потом она появляется, или, наоборот, сначала она имеется налицо, а затем исчезает. Так как, рассуждает Бэкон, форма должна появляться и исчезать вместе с появлением и исчезновением обусловлен­ной ею простой природы, то в случае странствующих инстанций всего легче обнаружить форму исследуемой простой природы.

Эта инстанция имеет, по мнению Бэкона, не только то преимущество, что здесь исследователь видит, как перед ним возникает простая природа и, следовательно, может наблюдать, как появляется сама форма. Эта инстанция отличается от слу­чаев, рассматриваемых в третьем обзоре, еще одним важным признаком. В третьем обзоре предполагалось, что предметы, которые отличаются один от другого степенью известной про­стой природы, существуют отдельно друг от друга. Наоборот, в этой странствующей инстанции при наблюдении возникнове­ния простой природы и ее исчезновения присутствие и отсут­ствие природы наблюдается в том же самом предмете, а поэтому и связь между этими предметами и формой, которой обусловле­ны свойство или простая природа предметов, окажется наиболее очевидной для наблюдателя. Вот эта инстанция и представляет собой, в принципе, тот метод исследования причинной связи, который в логике Милля получил название метода различия.

Таким образом, Милль в том рациональном, что было в его логике, оказался обязанным Бэкону не только в учении о ме­тоде согласия, методе остатков и сопутствующих изменений, но также и в учении о методе различия.