КРАЙНЕЕ СРЕДСТВО

К весне 1998 г., ситуация в Косово ухудшилась. Столкновения между Освободительной армией Косово и полицейскими силами сербов переросли в полномасштабную войну. За год, который предшествовал воздушной кампании НАТО против ФРЮ, между­народное сообщество предприняло ряд мер по поиску мирного решения кризиса.

ний, запрещение иностранных инвестиций), размещение наблюда­телей миссии ОБСЕ и угроза силой. Кульминацией этих усилий стали переговоры в Рамбуйе и Париже в феврале — марте 1999 г. Принципиальная важность этих переговоров с точки зрения прин­ципа крайнего средства заключается в том, что именно их провал вызвал решение НАТО начать войну против ФРЮ. Вопрос заклю­чается в том, действительно ли западные страны исчерпали все альтернативные средства, прежде чем прибегли к военным ударам. Разумно ли предположить, что с провалом конференций в Рамбуйе и Париже НАТО имела право начать свою военную интервенцию? Может быть, следовало предпринять еще по крайней мере одну попытку мирного решения?

По мнению Марка Литмана, в Рамбуйе переговоры, дипломатия и международное давление еще далеко не исчерпали себя^[389]. Его позиция основывается на двух главных аргументах. Прежде всего, полагает Литман, Югославия приняла суть политических предло­жений, выдвинутых в Рамбуйе задолго до предъявления оконча­тельного ультиматума. Оставались еще кое-какие мелочи, которые могли быть разрешены позже. Второе, и самое главное, это природа военных предложений НАТО. Они были не просто не­приемлемыми, но прямо-таки драконовскими и подобными усло­виям оккупации страны, проигравшей войну^[390]. Если бы НАТО со­гласилась исключить очевидно неприемлемые пункты своих пред­ложений, продолжает Литман, соглашение могло быть достигнуто. Действительно, 23 февраля 1999 г.

Самое меньшее, что можно сказать об аргументах Литмана, — это то, что по ряду причин они страдают серьезными недостатка­ми. Во-первых, Литман создает впечатление, что конференция в Рамбуйе представляла собой последнее дипломатическое усилие перед началом бомбежек. Это не так. Был еще второй раунд переговоров в Париже с 15 марта 1999 г., смысл которых заклю­

чался именно в том, чтобы продолжить работу над результатами, достигнутыми в Рамбуйе. Во-вторых, Литман, кажется, серьез­но убежден в том, что Югославия приняла суть политических предложений в Рамбуйе. Это впечатление могло бы быть верным, если смотреть только на результаты конференции в Рамбуйе. Однако на Парижских переговорах делегация ФРЮ/Сербии резко изменила свою позицию. Когда ее участникам стало ясно, что албанская делегация готова подписать предложения Рамбуйе, она сразу же выдвинула контрпроект, направленный на возобновление переговоров по политическому урегулированию. Собственно гово­ря, она хотела вернуть переговоры к самому началу^[392]. Эта новая инициатива ФРЮ/сербов означала лишь одно — принятие ими ранее основной сути предложений в Рамбуйе являлось не более чем уловкой, призванной снискать расположение международного сообщества.

В-третьих, Литман утверждает о неприемлемом и драконов­ском характере военного приложения требований НАТО. Это верно лишь отчасти. Действительно, военные приложения не об­суждались на конференции в Рамбуйе, и делегация ФРЮ/Сербии твердо выступила против них^[393]. Но в этом именно и заключался смысл Парижской конференции: подробно обговорить условия реализации, включая меры военного характера. Как уже было сказано, эти вопросы не обсуждались по той простой причине, что возражения югославской стороны касались не столько условия реализации предложений в Рамбуйе, сколько пересмотра самой сути этих предложений.

Что можно сказать про драконовский характер мер военного порядка? Действительно, присутствие иностранных войск на тер­ритории Сербии противоречило принципу суверенитета. Иво Да­алдер и Майкл О’Хэнлон утверждают, что для западной диплома­тии эти меры были сутью переговоров. Косовские албанцы никогда не согласились бы подписать промежуточное соглашение, если бы их безопасность не была подкреплена значительным военным контингентом, а сербы не могли принять соглашение, если оно требовало присутствия иностранных войск на своей территории.

Как заметил в то время один из высокопоставленных чиновни­ков Белого Дома, «вопрос состоит в том, как много войск соглас­ны терпеть у себя сербы и как мало войск будет достаточно для обеспечения безопасности косоваров»^[394].

Итак, как следует оценить интервенцию НАТО с точки зрения принципа крайнего средства? Во-первых, тупик, к который зашли дипломатические переговоры на Парижской конференции, давали все основания полагать, что новые дипломатические действия (и дальнейшая задержка военной интервенции) были бы уже неоп­равданны. Как только делегация ФРЮ/Сербии отказалась продол­жать переговоры относительно воплощения предварительных со­глашений в Рамбуйе, стало ясно, что только угрозы применения силы было уже недостаточно, чтобы убедить Президента Югосла­вии пойти на сотрудничество. В октябре 1998 г., например, под угрозой применения силы НАТО Милошевич уже согласился с требованиями Резолюции 1199 Совета Безопасности (так называе­мое соглашение Холбрука). Но уже в декабре 1998 г. стало оче­видно, что это соглашение нежизнеспособно. Во-вторых, посколь­ку Милошевич не придерживался требований этой резолюции Совета Безопасности, страдания населения Косово продолжались и даже возрастали.

Накануне Рождества 1998 г. югославские части начали новое наступление в Косово. Вопреки утверждениям Белграда об исклю­чительной направленности этих действий против террористов OAK они вызвали новый поток беженцев. Третий, тесно связанный с двумя предыдущими, аргумент заключается в том, что под ударом оказалась сама кредитоспособность НАТО. Когда все мирные средства были исчерпаны и не принесли успеха, казалось, что пора было переходить к военным средствам. Не сделать этого означало для НАТО, что никто не будет всерьез воспринимать ее как военную организацию, не только в Косовском кризисе, но и в случае будущих конфликтов.

6.